— Так делать, товарищ, нельзя… Председатель, а сбежал.
— Ну что я мог? Не надо было ходить, дернул ты меня.
— Не надо ходить, так и председателем не надо быть.
— Натворил ты, Ерошка, делов. Скоро и мне житья не будет. Без тебя тихо было.
— И сплошной старый режим.
Встретила Ерошку встревоженная тетка Серафима:
— Чего ты натворил?
— Ничего, ровно ничего.
— Ребята прибегали, тебя спрашивали.
— Кто?
— Не знаю я их, где знать… Те, что с тобой хороводятся.
Прибежал к Ерошке Антипка:
— Спектакль будет?
— Придут — будет, а не придут — с кем играть?
— Артисты пришли. Ребята соберутся, они по всей деревне рев подняли — пойдем, и шабаш.
— Ну?
— Отпускают! С коим отцы, матери идут.
— Дело. Айда в школу!
Спектакль удался. Ребята собрались все, многих привели родители. Они думали:
«Если что неладно, будут против старших восстанавливать, уведем». Было все ладно… Играли пьесу, потом пели, устраивали игры и разошлись близ полночи. Даже старшим понравилось.
— Вот этим и занимались бы, чем против родителей бунт делать. Ерошка всех мутит. Не будь его, все бы пошло ладно. — И потом спрашивали: — Когда еще спектакль будет?..
Ерошка решил и в майскую годовщину пройтись с флагами. Собрал он верных ребят в своем потайном углу и давай агитировать:
— Мы все сделаем тихомолком, никто и не подумает… Флаги приготовим, песни выучим. Утром будто так, поиграть собрались, а сами возьмем флаги и по улице.
— Идет, идет!
— Значит, действуем?
— Действуем!
Велись втихомолку приготовления, шла работа.
А по деревне шла другая работа, против Ерошки.
Ходил лавочник Аверьян по домам и говорил:
— Прекратить надо безобразие, выгнать антихриста! Погубит он всех ребят. Бегают они к нему и собираются где-то тайно. Скоро все бога забудут и родителей почитать перестанут. Такой вот карапуз, с наперсток, кричит матери: «Не смеешь меня бить, не старое время!» Скоро дойдет, что они будут командовать. Яйца курицу будут учить! Загубит Ерошка всех ребят, испортит. Дьявол в нем, сам дьявол.
Помогал Аверьяну святой братец Марк.
Старались и убедили народ. Начали искать Ерошкин потайной уголок и нашли. Застали ребят во время собрания и погнали домой.
Была в тот день в Хохловке великая порка ребят. Пороли не всех одинаково: родители добрые отшлепали своих ладонью; которые позлее, выпороли ремнями; а жестокие — били березовыми прутьями.
Но все одинаково кричали:
— Не ходи, не водись с Ерошкой. Забудь к нему дорогу! Если узнаю, шкуру спущу, выгоню! Иди по миру, сбирай.
Выли по всей деревне ребята, кричали отцам и матерям:
— В Совет пожалуюсь, нельзя бить! Старорежимцы вы!
— У того обормота научился. Вот тебе еще, выбьем дурь! — И родители надбавляли.
Ерошку тоже хотели побить, собраться всем миром и побить, по старой привычке, когда парень был мал и жил на мирской рубль. Собрались мужики и бабы, пошли к тетушке Серафиме:
— Где Ерошка? Отдай нам его!
— Нету, не знаю где.
— Давай, а то тебе плохо будет!
— Убежал он куда-то.
— Убежал? Укрываешь! Отворяй ворота! Безначальный он, пусть почувствует, что и на него управа есть!
Ерошка был на сеновале, услыхал он шум и убежал задами в лес, на Денежкин камень.
Открыла Серафима ворота. Перерыл народ везде, каждый угол, а Ерошку не нашел.
— Уметался, ну, придет, поймаем… Ты, Серафима, если хочешь в ладу жить с народом, выгонь Ерошку! Не выгонишь?!
Пришел товарищ Шумков:
— Что за собрание?
— Да вот Ерошку поучить хотели всем миром, — объяснила Серафима.
— Подзатыльниками накормить — заслужил.
— Аверьян, ты ему не судья. Бить, самосуды устраивать мы не допустим. Кто зачинщик?
Все замялись, попятились.
— Аверьян, — сказал кто-то из толпы и спрятался.
— В последний раз предупреждаю, слышишь, Аверьян? — сказал Шумков.
Народ расходился, толковал:
— Видно, теперь миром не поучишь, как в бытность.
До ночи пробродил Ерошка по горам, а ночью пришел к Серафиме, взял каравай хлеба и опять ушел.
Собрались хохловцы еще раз из-за Ерошки.
— Выгнать его, пусть идет, откуда прибрел к нам, — настаивал Аверьян.
— Куда выгонишь, наш он, с малолетства у нас.
— Выгонять нельзя, об этом и разговор бросьте! — сказал твердо Шумков. — Все жить могут.
— Товарищ Шумков, нельзя так жить, пусть будет Ерошка, как все.
— Ах, Аверьян, чего ты захотел? Теперь свобода, и всякий может быть сам по себе. Жизнь никому не установишь.
— Чего там зря молоть с Аверьяном, поговорим лучше о деле — о переделе земли, — опять начал Илюшкин отец.
— Давай, пора!
— Знамо!
— Конечно!
Много набралось голосов за передел, и как ни вертелись Аверьян со святым братцем Марком, а передел было решено сделать. И на той же неделе размеряли землю, дали надел и Ерошке.
Нашлись такие мужики, которые стали на Ерошкину сторону.
— Парень вовсе не дурак, зря мы невзлюбили его.
Шла холодная, пуржливая зима. В горах редко бывает затишье, то из ущелий низом потянет знобкий сквозняк, то с каменных высот упадет, завьюжит непроглядный буран.
Ерошка часто сидел дома, один на один с тетушкой Серафимой. Глуховатая, она была плохим собеседником, но в такие дни парень был рад и ей. Не зря говорится: на безрыбье — и рак рыба, на безлюдье — и с глухим можно поговорить.
