– Сеньор Фальконе, простите мальчику это молчание: он, должно быть, слишком взволнован вашим свиданием. Язык, что говорится, отнялся... Он вообще не из болтливых, – поведал он, снизив голос, и улыбнулся. – Такой уж характер.
Фальконе понятливо закивал. И вдруг кликнул слугу:
– Альфредо, проводите мальчика в его комнату и обеспечьте необходимым. Пусть смоет с себя дорожную пыль, а мы с сеньором Гатте пока выпьем кофе в саду...
Вышколенный слуга, почти тех же лет, что хозяин, подошел к Джеку и попытался взять его чемодан, но пальцы Джека как будто вплавились в ручку.
– Сеньор? – вопросительно глянул Альфредо. – Я понесу ваш чемодан.
– Благодарю, но я могу сам, – глухо ответствовал Джек. – Мне нетрудно.
– Не сомневаюсь, – вежливо улыбнулся слуга, – но вы гость сеньора Фальконе, и ваш чемодан понесу я.
Джек сглотнул, ощущая те самые чувства, которые всколыхнул в нем когда-то визит в дом Аманды на Гросвенор-сквер: он совершенно не сочетается с миром богатой аристократии. Он сучок на тисовом дубе, темное пятнышко внутри драгоценного камня – паренёк из трущоб, лишь пытающийся казаться лучше, чем есть.
Он думал об этом, шагая за величественным слугой по не менее величественным помещениям дома: через холл, обитый дубовыми буазери, по лестнице с красной ковровой дорожкой, к двери, отделанных бархатом, за которой, как ему сообщили, находится его спальня.
Слуга распахнул красивую дверь, Джек шагнул внутрь и... обомлел при виде огромной кровати под льняным балдахином, стульев, обитых шелковым бархатом и яркого света, чуть приглушенного льняными же шторами с золочеными аксельбантами.
– Ваша комната, сеньор, – провозгласил Альфредо торжественным тоном, ни дать ни взять геральд на рыцарском турнире. – Горничная принесет вам воды! Я провожу вас в столовую, как только вы закончите с туалетом.
Джек кивнул поблагодарив. А оставшись один, ничком упал на кровать и прикрыл на мгновенье глаза... С деревянных кессонов на потолке на него взирали пастушки в фривольных нарядах и наяды в струящихся одеяниях, больше похожих на лепестки водяных лилий. Все они улыбались, как будто потешаясь ним...
За обедом в пышно украшенной столовой ситуацию спасал сеньор Гатте, витиевато и многословно беседовавший с хозяином дома то по-английски (в угоду Джеку), то на родном языке. Он был весел, доволен жизнью и поглощаемой пищей; должно быть, думалось Джеку, Фальконе ему заплатил и заплатил хорошо. Деньги умеют делать счастливым, особенно таких проходимцев, как этот тип.
Джек по большей части молчал, глядел на обилие серебряных ложек и вилок непонятного предназначения перед собой и думал попеременно то об Аманде, то об инспекторе Ридли. Обедать казалось кощунством по отношению к ним: возможно лишенных, не только возможности, но и аппетита делать это самим.
– Не стесняйся, мой мальчик, – прозвучал звучный голос Фальконе, смягченный отеческими нотками, – ешь, как захочешь. Я понимаю, что ты привык совершенно к другому... И это не страшно. Со временем все придёт! Ты научишься...
Джек кивнул, крепко сцепляя зубы в замок и выцеживая улыбку, мутную, чуть приметную, но хотя бы такую. О другой не могло быть и речи: обман шёл вразрез с его воспитанием. С его восприятием происходящего...
Гатте, прощаясь, незаметно ткнул его в бок: «Улыбайся, мерзавец. Хочешь смерти девчонке?»
и ушел, скаля зубы уже не в угрозе – в улыбке. Вспрыгнул в карету – и был таков. Первым побуждением Джека, едва они с Фальконе остались вдвоем, было рассказать ему всё, открыться и просить помощи, но... Он не знал этого человека и понятия не имел, как тот отреагирует на правду. Вдруг его схватят, запрут в итальянской тюрьме – и Аманду никто не спасёт. Мог ли он рисковать её жизнью?
Никогда и никак.
– Ну что же, мой славный Джино, – сеньор Фальконе подхватил его под руку, – осмотрим дом, если ты, конечно, не против. – Джек был не против, и старик повел его внутрь.
Он водил Джека из комнаты в комнату, с истинной страстью расписывая детали недавней реконструкции дома и расписывал обстановку, подобранную с любовью и знанием дела, касался таких мелочей, о которых английский мальчишка, далекий от архитектуры и быта, понятия не имел. Джек понял лишь, что вилла «Фальконе» стала истинным детищем старика, на которую, за неимением другого объекта, излилась вся его нерастраченная любовь.
– Посмотрите на этот столик, amico mia, – продолжал рассказывать экскурсовод, – он в обивке из кожи морского ската. Я сам охотился на него в Линьяно-Саббьядоро... Славная вышла рыбалка! Ты видел скатов, мой Джино? – улыбнулся он Джеку. – Жуткие твари. Я научу тебя ловить их! И мы закажем еще один столик и поставим его в нашей гостиной. – Фальконе хлопнул паренька по плечу, приосанился, словно сама эта возможность, обучить внука рыбалке, наполнила его гордостью, силой.
– Я буду рад порыбачить в вашей компании, – не покривил душой Джек, преисполнившись к старику теплыми чувствами.
И Фальконе вскричал:
