Что делать — обломки Великого Кораблекрушения разбросаны сейчас по всему свету… Как живется эмигранту в чужой стране? О чем и о ком он вспоминает, что видит в первую очередь? От чего закрывается, над чем смеется? Во что верит? В чем находит утешение? Мой дядя Миша, автор сборника, не отвечает на эти вопросы, подобной смелости он на себя не возьмет. Он просто обращает все, чем полнятся голова и сердце, в рассказы-монологи, и слава Богу, у него нашелся слушатель — я. В его рассказах, пересыпанных усмешкой, столь свойственной одесситам, его утешение, вздох… и в то же время самоутверждение: "Я мыслю, следовательно, существую". Можно сказать и так: "Если я смеюсь и плачу…".
Что делать — обломки Великого Кораблекрушения разбросаны сейчас по всему свету… Как живется эмигранту в чужой стране? О чем и о ком он вспоминает, что видит в первую очередь? От чего закрывается, над чем смеется? Во что верит? О чем грустит? В чем находит утешение?
Мой дядя Миша, автор этого сборника, не отвечает на эти вопросы, он не возьмет на себя этой смелости. Он просто обращает все, чем полнятся голова и сердце, в рассказы-монологи, и слава Богу, у него нашелся слушатель — я. В рассказах этих, исповедях, пересыпанных усмешкой, столь свойственной одесситам, его утешение, вздох… и в то же время самоутверждение. "Я мыслю, следовательно, существую". Можно сказать и так: "Если я смеюсь и плачу…"
Еще несколько слов о дяде Мише. Я по неделям живал у него дома, мы ездили с ним на рыбалку на Хаджибеевский лиман, пока глубинный черноморский сероводород не проник в него и не отравил рыбу. Когда клев прекращался, мы выдергивали из илистого дна кадолы-якоря, сближали наши резиновые шлюпки, и дядя Миша, так и держа месину (леску) на указательном пальце, чтобы не пропустить поклевки, рассказывал какую-нибудь историю. То, что я из породы слушателей, он понял в первый же день нашего знакомства, как и я понял, что он из породы рассказчиков.
Говорил старик, как умел, — на том особом говоре одесситов, который сложился давным-давно, в определенных кругах Одессы он поддерживается, им щеголяют перед иногордцами и перед "фраерами", его своеобразие и склонность к метафоре ценили писатели (Паустовский), а иногда (Бабель) и писали на нем, добавляя в речь одесситов, и без того яркую, поэтического таланта. Для окружения дяди Миши — для стариков-зубоскалов, острословов и матерщинников, это язык родной.
Лет через десять после моих встреч с дядей Мишей в Одессе я увидел его в… Нью Йорке, и не где-нибудь на прогулочном Брайтонском бордвоке, где на скамейках сидят нахохленные старики-мерзляки, а на каменной гряде в Манхэттен-бич, со спиннингом в руках. Я окликнул его, не веря своим глазам, старик обернулся…
— Если я и здесь поймаю рыбу, — сказал дядя Миша, чуть мы перекинулись парой слов, — я опять человек! А вы уже поймали хоть одну?
С этого дня и встречи наши, и рассказы дяди Миши продолжились — но одесские истории перемежались уже нью-йоркскими; старик оказался на редкость наблюдательным, всё мало-мальски интересное в теперешнем его, иммигрантском, окружении им замечалось, в монологах его мне оставалось только расставить знаки препинания.
В небольшом парке Кольберта, что в нью-йоркском Бруклине, давно уже собираются "наши" старики. Собираются поиграть в шахматы, в карты, нарды, в домино. Они появляются здесь, когда пригревает солнце. Холодный ветер сдувает их с насиженных мест. В игре они сосредоточенны, серьезны, нахмуренны — словно опять на работе и словно на работе конец квартала или очередной советский аврал. И словно они опять "в коллективе", к какому привыкли за долгую жизнь.
Сюда привозят даже паралитиков в колясках — у тех та же тяга к коллективу и, самое главное, к своим ровесникам, к годкам. У этого паралитика мертвое лицо, неподвижные глаза уставлены в небо… но уши-то слышат! Но сердце-то бьется!
Здесь все бывшие. Бывшие главные инженеры, врачи, завмаги и завхозы, бухгалтера больших предприятий, оперные певцы, парикмахеры, бывшие полковники и майоры, которым лепят сейчас "на погоны" бубновые шестерки…
…Вот к каменным скамейкам приближаются еще двое: один постукивает палкой, другой приволакивает ногу. Старики, ковыляя, держатся друг за дружку. Один из доминошников поднимает голову и ворчливо комментирует приближение:
— Десантный батальон…
Осмеянию здесь традиционно подвергается всё и прежде всего сами участники разговора.
Иногда, когда игра наскучивает и если какая-то новость становится интересней, чем даже "матовая" ситуация на доске, чем даже доминошная "рыба" в замершей над головой руке, старики образуют круг и начинают спор. Я стал свидетелем одного из них. Вот записанные мной язвительные их голоса.
— Вы слышали? На Брайтоне открылась смешная лечебница.
— Смешная? Они все смешные! Где вы видели не смешную лечебницу? Я вам скажу: если вы имеете сил смеяться после поликлиники — вам туда нечего больше ходить. Другое дело — вы захотите посмеяться еще.
— Да нет же! Вы меня недослушали. Смешная — это где лечат смехом.
— Это что — таблетки? — Сердито: — Я уже смеюсь! — Ядовито: — Или это, может, такие клизмы? Но клизмы — это когда смешно кому-то, а не вам лично. Кто-то давится от смеха, а вы имеете бег трусцой, как вон тот бывший писатель, который бегает вокруг туалета.
— Вы мне не даете сказать ни слова. Там выходят юмористы — у кого был диплом врача, у кого — инженера, а кто и вообще доктор наук — и рассказывают анекдоты. От каждой болезни свои. Так они решили в своем ученом кругу. Им потом платят кэш, как медсестрам. Или как массажистам.
