Наклонившись, он сгрёб мою маленькую ручку в свою, а женщина взяла другую. Я шёл между ними, не чувствуя позыва убежать, да и куда бы я пошёл? Конечно, одна ночь в их лагере вскоре обернулась неделей, а та перешла в месяцы, за которые я узнал много нового. А ещё впервые за свою короткую жизнь я уже не проводил каждый час в страданиях от голода или в ожидании внезапного удара хлыста. Месяцы становились годами, и во мне росли мрачные мысли о бордельмейстере, но померкли, когда я поделился своими мстительными намерениями с Лорайн, а она вскользь сообщила мне весёлым тоном, что того человека нашли задушенным на самом пороге его борделя вскоре после моего отбытия. Разнообразные дорожки моей жизни так никогда и не привели меня больше к той группе лачуг, где я вырос, и даже сейчас у меня нет ни малейшего желания нанести туда визит, поскольку там не на что смотреть, и некого убивать.
– Тс-с!
Мои воспоминания прервала резкая боль от брошенной и отскочившей от моего носа ветки, и я сердито уставился на осуждающе-хмурого Конюха.
– Проснись, язычник, – приказал он тихим голосом, но со своей обычной грубоватой прямотой. – Если собрался прикрывать мне спину, так прикрывай, Бич тебя побери.
Я изо всех сил постарался сменить сердитый взгляд на приветливую улыбку, зная, что это раздует его гнев сильнее любого ответа. Конюх, пожалуй, был самым необычным разбойником за все времена Шейвинского леса – ведь другого настолько набожного и преданного приверженца Ковенанта Мучеников я ещё не встречал. Его негодование компанией товарищей-злодеев горело негасимым жарким пламенем, но, кажется, ярче всего оно полыхало в отношении меня, возможно потому, что я никогда не уставал подливать масла в огонь.
Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и пробормотал строчку из писания, которая обычно слетала с его губ, когда я испытывал его терпение.
– Ибо такова судьба истинно верующих: страдать в компании грешников и профанов. Страдание есть очищение в глазах Серафилей. – С этими словами он отвернулся и продолжил своё осторожное продвижение через лес.
Через несколько миль мы присели на ствол упавшего ясеня, чтобы отдохнуть и съесть свои порции солёной свинины. Зима ещё не сжала свою хватку на деревьях, но воздух уже приобретал оттенки прохлады, которая скоро начнёт пробирать до костей. Для парня с моими наклонностями есть много преимуществ жизни в лесу, но погоды среди них нет. Зимы такие холодные, что могут убить, а летом нарождаются тучи комарья и сонмы разных жуков, которые могут свести с ума. Я всегда предпочитал более мягкие, но такие короткие передышки весны и осени.
– Ты слышал когда-нибудь о рыцаре по имени сэр Элберт Болдри? – спросил я Конюха, пока мы ели, тем же тихим шёпотом, каким мы разговаривали на ходу.
– Не изводи меня своим лепетом, язычник, – пробормотал в ответ Конюх. По причинам, которых я никогда не выяснил, Конюх величал титулом «язычник» одного меня. Все остальные для него были всего лишь грешниками.
– Я слышал, он королевский защитник, – беспечно продолжал я. – Подумал, вдруг ваши пути пересекались, когда ты служил солдатом.
Просчитанная колкость, поскольку я знал, что говорить на тему солдатских времён Конюху неприятно. На самом деле я знал об этом только по проповедям, которые он читал сам себе по причине отсутствия другой публики. Чуть ли не каждый вечер он с закрытыми глазами ходил вокруг своего костра, бесконечно цитируя обличительные речи из Свитков мучеников с редкими вкраплениями покаяний за многочисленные грехи, что украшали его жизнь – покаяний, которые не уберегли его от попадания в самую печально известную разбойничью банду Шейвинского леса.
Прошлым летом я видел, как этот человек начисто расколол топориком череп стражнику, нанеся удар без малейшего колебания или цитат из писания. Он был таким же никчёмным и жестоким, как и любой член этой банды, но его вера в собственное спасение никогда не угасала. Я давно пришёл к заключению, что эта вера – всего лишь пламенное убеждение безумца, и прекратил раздумывать об этих несоответствиях, за исключением случаев, когда сам оказывался под прицелом его бредового лицемерия.
Я ожидал очередной краткой отговорки, и потому удивился, когда на лицо Конюха опустилась тень мрачных воспоминаний. Некоторые назвали бы черты его лица красивыми, вот только маниакальный свет, частенько сиявший в его взгляде, обычно сглаживал это впечатление. Впрочем, сейчас он выглядел почти нормальным, и, когда заговорил, в голосе не слышалось обычной прямоты или осуждения.