Она хотела три шека, но, по крайней мере, на этот счёт готова была поторговаться. Я взял наполненную ею миску и пошёл прочь. Проходя по лагерю, я обменивался кивками и тихими приветствиями. Мы редко повышали голос в лесу, где предательские звуки, привлекая ненужное внимание, могут отражаться эхом дольше, чем это кажется естественным.
Лизун, прозванный так по причине отсутствия языка, поприветствовал меня своей беззубой ухмылкой, а Халберт дерзко подмигнула морщинистым лицом, покрытым оспинами. Неразлучные Юстан и Йелк помахали из темноты своего укрытия, где, как я предположил, они некоторое время предавались блаженным утехам. Тодман, Пекарь и Шнур коротко глянули на меня, занятые игрой в семёрки. Пекарь и Шнур кивнули, а взгляд Тодмана задержался на мне чуть дольше.
– Похлёбка, но не ёбля, да? – Спросил он, довольно ухмыляясь. – Даже у Герты есть стандарты.
Надо было просто улыбнуться и пройти мимо без комментариев. Но вместо этого я помедлил и, в полной мере вернув ему взгляд, не спеша съел ложку похлёбки. Обычно этот человек вызывал во мне страха не меньше, чем ненависти, но не сегодня. По моим подсчётам к этому времени я убил, пожалуй, не меньше человек, чем Тодман, и, хотя он определённо был сильнее, мне казалось, что я быстрее.
– Мальчик, тебе чем-то помочь? – спросил он, подходя ближе. Своё презрение и беззаботность он продемонстрировал, скрестив руки, чтобы ладони явно держались подальше от ножей. В тот миг я осознал, что моих навыков точно достаточно, чтобы его убить. Он был слишком неосторожен, слишком привязан к демонстрации своего превосходства. Опасный тип по любым меркам, но в душе просто хулиган. Брось похлёбку ему в морду, быстро взмахни ножом, пока он тратит время, отплёвываясь и ругаясь, и всё. Нет больше Тодмана.
Я сдержал порыв, понимая, что убийство настолько полезного члена банды сразу после такой катастрофы выйдет далеко за пределы способности Декина прощать. Но и взгляда я не отвёл. Если бы Тодман ударил первым, то меня нельзя было бы винить в том, что случилось бы потом.
Но, к моему большому удивлению, он не ударил.
Вместо этого он смотрел, как я ем похлёбку, а я смотрел, как раздуваются его ноздри, и кожа краснеет от бессильной ярости. И, как я оценил его, так, видимо, и он оценил меня. Я понимал, что этот человек глубоко сожалеет о том, что не убил меня много лет назад.
– Всё меняется, мальчик, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Его благосклонность меркнет после каждого твоего проёба. А
Его губы сомкнулись, как только с них слетели слова, и красная кожа побледнела от страха. В этой компании одно неуместное слово могло означать смерть, а он наговорил уже несколько. Говорить плохо о Лорайн было так же опасно, как подвергать критике руководство Декина, а может и опаснее, с учётом её поразительной способности выискивать несогласных.
Я приподнял бровь, безмолвно приглашая Тодмана продолжать, чего он, разумеется, не сделал.
– Иди глазей в другое место, – пробормотал он, отворачиваясь. – Это игра для мужиков. – Он нагнулся, бросил шек в круг и быстро проиграл его, неловко и поспешно бросив кости.
Я убедился, что он расслышал мой смех, и только тогда ушёл.
Ко времени, когда я доел похлёбку, мои скитания привели меня к костру Конюха. Как обычно, он устроил себе логово в отдалении от остальных членов банды. Тут действовало по большей части невысказанное, но взаимное соглашение, что он не досаждает нам своими бесконечными проповедями, а мы в ответ избавляем его от созерцания наших бесконечных грешных делишек. В результате он обычно пребывал наедине с собой, пока Декин не решал, что от него что-то нужно. Впрочем, одиночество, по всей видимости, никогда не останавливало поток его обличительных речей.
– Аки с жертвенностью, такоже и с состраданием, – говорил он, когда я обогнул широкий вяз и увидел, как он ходит вокруг костра у входа в логово. Его глаза были закрыты, а голова закинута назад, как будто он вызывал слова из бездонного колодца своей памяти. – Аки с состраданием, такоже и с неустрашимостью. И с этими словами мученик Лемтуэль претерпел стрелы мучителей, язычников с чёрными сердцами, но лишь у одного из них сердце было не таким чёрным…
– А разве Лемтуэля не запороли до смерти? – спросил я, и декламация резко прервалась.
Брови Конюха негодующе нахмурились, он открыл глаза и обратил на меня суровый осуждающий взгляд.
– Его ударили кнутом сто раз, – сказал он. – А потом пронзили сотней стрел, но ни одна из них не убила его. И выпало тогда одному еретику, до которого дошли его слова, окончить его страдания. Аки с жертвенностью, такоже и с состраданием.
– А-а, точно, – сказал я, и моя ухмылка ничуть не померкла от осуждения в его взгляде.
– Помнишь, я говорил, что с меня довольно тебя, неблагодарный?
– Помню. А ещё помню, как глубоко мне было на это насрать. – Подкалывать его было не очень-то умно, поскольку Конюх, пожалуй, был намного опаснее Тодмана. И всё же одно его присутствие побуждало меня насмехаться.