Все эти неприятности мне открылись позже, но той ночью меня заставляло бежать моё живое воображение. Лёгкие горели огнём, ноги болели, а ступни и ладони посинели от холода, но я всё равно бежал. Усталость в итоге меня свалила, когда снег, наконец, стих, а небо, мелькавшее за деревьями, приобрело чуть менее тёмный оттенок серого. Мои ноги подкосились, и я ничком рухнул в сугроб. Кожа уже слишком остыла, чтобы чувствовать, как снег царапает по лицу. На миг я совершенно не мог двигаться, и уже испугался, что могу задохнуться, но потом собрался с силами и перевернулся на спину. Глядя вверх на хаотичное переплетение укрытых снегом ветвей, я наблюдал, как, словно из кипящего чайника, поднимается пар моего дыхания.
С отдыхом неотвратимо пришла боль, как только к онемевшим конечностям вернулась чувствительность и дало о себе знать напряжение от бега. Больно оказалось настолько, что я даже закричал, но всё равно почувствовал признательность, поскольку боль придаёт сил. Я знал, что надо вставать. Знал, что лежать там означало бы смерть. Но всё же искушение было сильным, поскольку боль быстро утихла в согласии с затуманившимся зрением и померкшими страхами, ведь никакой разум не может вечно пребывать в страхе. И уже скоро ледяная насыпь снега, на которой я лежал, стала напоминать тёплый матрас, подобный тому, который я делил с Гертой всего лишь несколько часов тому назад.
Образа трупа Герты, которая, как тряпичная кукла висела на стене сарая, хватило, чтобы сдвинуть меня с места, поскольку к стихающей боли он добавил гнева.
Застонав от боли, я выпрямился и заковылял вперёд. Последующее путешествие состояло из голодных дней и страшных, холодных ночей, когда я не смел зажечь огонь. Даже зимой можно ставить ловушки на кроликов и зайцев, но не получится перемещаться по лесу и одновременно жить за его счёт. Моя еда состояла лишь из кореньев, выцарапанных из замёрзшей земли, и редких схронов орехов, сложенных неудачливой белкой. От такой скудной еды сводило живот, но она спасала меня от настоящей голодной смерти, пока я не добрался до Леффолдской поляны.
Издавна у разбойников вошло в привычку оставлять на поляне тайник с припасами, чтобы застраховаться на случай, подобный этому. Всё лежало за большим сдвигавшимся камнем посреди развалин в лесу к западу от амфитеатра. Обычно сдвинуть камень можно было за секунду-другую, но в моём ослабленном состоянии у меня на все усилия ушёл, казалось, час, если не больше. Дюйм за дюймом камень мучительно скрежетал по замёрзшей земле в ответ на мои жалкие потуги, пока наконец мне не удалось протиснуться в щель и добраться до сокровищ внутри. Те запасы не назовёшь изобильными: немного сушёного мяса и глиняные горшки с солёным луком, ягоды, да маленький бочонок эля. На всём вместе целая банда и дня бы не продержалась. Но для меня тогда это был щедрый пир, на который я бросился с жадной страстью.
Голод оказывает на тело любопытный эффект, заставляя желудок бунтовать, когда ему дают обильное питание. Как следствие, мне пришлось вскоре исторгнуть большую часть того, что я съел. После этого я долгое время валялся рядом с укрытием, стонал от боли в животе и то и дело пронзительно хохотал от неожиданной новизны своего выживания. Мне было бы приятно сообщить, что это был единственный случай, когда я испытал глубокое удивление, обнаружив себя до сих пор живым, но, как ты увидишь, это было бы очень далеко от истины.
Той ночью холод опустился с такой захватывающей дух силой, что я, несмотря на опасность, позволил себе развести огонь. Сложив небольшую кучку веток и растопки в овальном центре древней каменной чаши, я ударил кремнем, надеясь, что окружающие ярусы скроют свечение. Тайну о Леффолдской поляне тщательно охраняли, но кто знает, что удалось выпытать у захваченных в Моховой Мельнице? Оказалось, что мне пришлось справляться с искушением задержаться здесь, сдаться на милость фантазии, будто бы это древнее место дарует какую-то сверхъестественную защиту. Но Декин был прав: это всего лишь груда старых камней, местоположение которой вполне возможно уже сдали людям шерифа или ужасному сэру Элберту Болдри.