– Само собой. Если честно, подраться пришлось чуть больше, чем мы ожидали. Потеряли троих из нашей роты и ещё человек двадцать из людей герцога и шерифа. Татуированные пидоры были хуже всего. Но в итоге мы всех взяли, кроме нескольких бегунов. Трусливые крысы сдриснули в лес, пока их братьев резали, как свиней. – Он поднёс кубок к губам и выпил, не сводя с меня глаз. Он смотрел так твёрдо, что я, наконец, напрягся.
Медленно окинув таверну взглядом, я увидел ещё двоих солдат, стоявших у двери. Никаких кружек в руках, ладони на рукоятях мечей. Я чуть сместил взгляд налево и увидел ещё одного, прислонившегося к стойке. Этот был на несколько дюймов выше остальных, и рядом с мечом на его поясе висел моток крепкой верёвки. Никто из них не смотрел прямо на меня, и это о многом говорило.
Мало что отрезвляет так же быстро, как страх. Он протекает по тебе от головы до ног, возвращая ясность со скоростью, недоступной никаким снадобьям и зельям. А ещё страх заставляет трястись руки и добавляет в голос предательской дрожи, что я, к счастью, умел подавлять. Однако перед тем, как снова заговорить, мне не удалось сдержать кашель. Всего лишь едва заметный звук, но люди вроде этих воспримут его, как доказательство, что какая-то жертва попалась в их ловушку.
– Ну и бой там был, наверное, – сказал я, добавив в голос нотку скуки и незаинтересованности, и от души хлебнул бренди.
– Да уж, – согласился солдат. – И, должен признаться, я горжусь им больше, чем любой, даже самой скверной битвой против толп Самозванца. Видишь ли, парень, – он придвинулся ко мне поближе и заговорил мягко и искренне: – Мне тут надо уладить одну обиду. Совсем недавно у меня появилась сильная ненависть к разбойникам. Война всегда скверная штука, но хуже, когда в деле замешана кровь. Я имею в виду, семейная кровь.
Пока он продолжал компанейскую беседу, его рука скользнула мне на плечо.
– Семья-то у меня не богатая, но и не совсем керлы. Папка был фермером, но владел своим участком, так что мы жили лучше многих. Но у него было три сына, и все милостью Серафилей дожили до взрослых лет, а наследовать может только старший. Я был младшим, а Ральф – средним. Наверное, мы могли бы и остаться, да только нелегко батрачить на своего брата, а потому, когда появились знамёна на марше, это показалось достойным выбором.
Особой войны тогда ещё не было, так что сержанты могли себе позволить немножко разборчивости. Но мы были сильными ребятами, сытыми и мускулистыми благодаря всей нашей работе, и они нас взяли. Со временем меня выбрали в роту Короны. А Ральф, да благословят его мученики, всегда слишком увлекался выпивкой и потасовками, а потому остался среди людей герцога. Из-за приказов о наступлении мы годами друг друга не видели, до недавних пор, когда по службе я снова оказался в Шейвинской Марке. Вот только брат, которого я увидел, на этот раз был мёртв. Какой-то уебан пырнул ножом его вместе с другом.
Солдат замолчал, снова подняв чашку с бренди. Он не спешил, и его рука всё крепче сжимала мои плечи.
– Честно говоря, я бы его не узнал, если бы сержант меня не заверил. Лицо опухло и его обглодали рыбы. Похоже, тот, кто его убил, скинул потом тело в воду. Только три дня спустя его вынесло внизу по реке. В роте думали, что он дезертировал, а зря. Несмотря на все свои промахи, Ральф не был трусом.
Просящий написал для меня письмо об этом домой. Маманя читать не умеет, но моя сводная сестра буквы знает. Отправляя его, я хотел вернуть подарок, который она дала ему в тот день, когда мы ушли под знамёнами. И мне тоже дала. Видишь ли, она – как и ты – в своей вере особенно привержена мученице Херсифоне. «Вам понадобится удача», – говорила она нам. – Рука солдата скрылась за воротом его туники и показалась с маленьким бронзовым диском на цепочке. – «А
Он положил руку на стойку рядом с моей, и я увидел, что его медальон почти идентичен тому, что до сих пор болтался на моих пальцах.
– Она искусно делает безделушки, маманя-то, – продолжал солдат. – Продаёт их на ярмарках и всё такое. Сделала один медальон мне, а другой Ральфу. Хотя вряд ли ты его знаешь по этому имени. Видишь ли, у него был дар приручать птиц, вот его и звали Сокольником. Любопытно: когда его выловили из воды, его медальон так и не нашли.
Солдат вздохнул, прижал меня ещё сильнее и заговорил почти шёпотом:
– В ненависти нет ничего хорошего, парень. Она пожирает человека, как опарыш кормится душой изнутри. Моя ненависть была такой сильной, что после всех убийств в Моховой Мельнице я пришёл к нашему просящему за советом и спросил его: «Простят ли мученики человека, который радуется таким потокам крови?». Знаешь, что он мне ответил? «К примеру мучеников надлежит стремиться, но благодать Серафилей закрыта лишь для тех, кто не прикладывает усилий к стремлению».
Его губы коснулись моего уха, и кожу обожгло пропитанное бренди дыхание.
– И как сильно стремишься ты, мелкий гов…?