Анджей Стасюк
PARIS - LONDON - NEW YORK
Перевод с польского М. Курганской и Т. Изотовой
"Иностранная литература" сравнительно недавно знакомила читателя с Анджеем Стасюком ("ИЛ", 1998, No 4) и теперь вновь к нему возвращается. Такое внимание не случайно. Стасюк - прозаик, поэт и литературный критик -- один из самых популярных в Польше писателей среднего поколения. Его книги переводятся на другие языки; интерес к нему за пределами Польши подтвердили, в частности, и посвященные его творчеству полосы газет, выходивших в дни Международной книжной ярмарки во Франкфурте в конце прошлого года.
Любопытна уже биография Стасюка, в которой можно разглядеть черты хулигана и романтика, не желающего следовать стереотипам и бездумно подчиняться тому, что навязывают традиции и привычки. Его исключали из лицея, из техникума, из профессиональной школы. Он был участником движения пацифистов. Дезертировал из армии, за что полтора года провел в тюрьме (так появились его тюремные рассказы - дебют, принесший ему известность). Сотрудничал с нелегальными журналами. А в какой-то момент, отказавшись от всех городских соблазнов, решил сменить шумную столичную жизнь на деревенское уединение. Живет на юге Польши, в Бескидах, ведет натуральное хозяйство, разводит овец, связь с миром поддерживает через электронную почту.
В нашей публикации сведены вместе небольшие рассказы из разных изданий. Именно в малой форме максимально ярко проявляются ценнейшие особенности прозы Стасюка, позволяющие называть его мастером зримого слова, лириком, обладающим фантастически тонким восприятием мира природы, с одной стороны, и с другой бытописателем, душевно привязанным к миру предметов, в которых - как уверяет Стасюк - растворена жизнь человека.
"Я никогда не предполагал, - пишет в газете "Тыгодник повшехны" известный прозаик Генрик Гринберг, - что возможно так живописать словом. Все взвешено и обдумано, и я не знаю в прозе более метких и поразительных метафор".
Как-то в самом начале творческой карьеры Стасюка назвали "писателем факта". Но уже тогда, сочетая в себе несочетаемое, он позволил критикам разглядеть в своей прозе и тот "удивительный метафизический свет", который стал вскоре опознавательным знаком художественной индивидуальности Анджея Стасюка.
Т. Изотова
PARIS - LONDON - NEW YORK
А когда маленький прицеп пана Генека съезжает с горы, это смахивает на атаку старинной кавалерии: многоцветье, флажки и шум среди пламенеющих деревьев осени, среди багрянца и золота, навстречу сухому восточному ветру; на галоп легкой конницы; на рысь отряда латников со скрежетом, бряцанием и скрипом разболтанных доспехов и шелестом реющих знамен, - но перед мостом пан Генек вынужден притормозить и в деревню вкатывается уже вполне солидно, легко и тихо. Останавливается в огненном пятне сентября, выходит и ждет возле своей лавки, а мотор дымит разогретым маслом, как загнанный механический конь. Но вокруг пусто. Появляются только две собаки. Обнюхивают колеса, пускают на них струйку и снова обнюхивают, чтобы проверить, не совершили ли какой ошибки, как все собаки на свете, везде, где крутятся резиновые колеса автомобилей. Потом собаки медленно отправляются по своим делам, и пан Генек остается один на ветру. Ничего не происходит. Лишь неизвестно откуда доносится запах ольхового дыма. Свет позднего утра проникает сквозь тюль и шифон, нейлон и кружева, тонет в складках хлопка и, наконец, исчезает в суконных драпировках, как в темной воде.
Кроме того, что на вешалках, в открытом ларе прицепа свалены еще разные разности: залежи блузок и рубашек, мешанина легких халатиков и шлафроков, детские пальтишки и убогие платья с вечными складками плиссе, змеиные гнезда колготок и экзотических легинсов, телесно-теплые сплетения спортивных костюмов, тут и там спокойная плоская синева джинсов, а рядом взрывы воланов жабо для праздников, именин и свадеб, связки ремешков, похожие на трофеи какого-то первобытного охотника, а внизу, подобные утонувшим в омуте сокровищам, пуговицы: сапфиры, изумруды, рубины, аметисты, жемчуга, бирюза и топазы - и все с двумя или четырьмя дырочками. Наполненное персидской роскошью нутро прицепа дымилось на солнце. Прямоугольная стальная коробка просто кипела. А надо всем, на самой высокой вешалке величественно колыхалось черное кожаное пальто. По нему сновали зеленоватые ящерицы бликов. Пальто было, наверное, тяжелое, потому что ветер едва шевелил его. Оно напоминало грозную хоругвь из глубины древнейших времен, когда по земле ходили огромные твари с выгнутыми, как радуга, хребтами. Сельский пейзаж был пред ним так же беззащитен, как цвета осени. Дикое и траурное, оно будто напоминало, что пришло взять свое. Цивилизация сшила себе наряд из дикого зверя.
- Восемь сотен, - сказал пан Генек, когда я пощупал рукав. - Меньше не получится. За один только вес надо дать восемь. Про остальное уж я не говорю.
