– Вот видите. – Она изящно повела рукой. – Вероятно, все семьи в мире одинаковы. Итак, мой дорогой Хэдли, поскольку в любой момент к нам присоединятся новые гости, вы немедленно производитесь в члены семьи. Мы будем вести себя так, словно ничего не произошло, договорились?
– Договорились. – Фрэнк ухмыльнулся.
– Отлично. – Тетя Элоиза оглянулась. Непохоже было, что Мари или ее мать готовы внести вклад в общую беседу, и потому она продолжала в том же ключе: – Очень скоро, Хэдли, мы зададим вам множество вопросов о вас, но пока повременим с этим, а иначе, когда явятся остальные, вам придется повторяться. – Она замолчала, но только на мгновение. – Во Франции, как вы быстро обнаружите, мы часто возвышаем голос, когда обсуждаем вопросы, не имеющие никакой важности. Философию, например. Все кричат и перебивают друг друга. Это в высшей степени приятная манера. Если же вдруг настанет конец света, – она подняла указательный палец, – правила хорошего тона предписывают сохранять спокойствие и по возможности сделать скучающее лицо. – Она лукаво посмотрела на него. – По крайней мере, таковы были привычки высшего общества до революции. И мы все еще помним их.
– У нас в Америке ценят такое качество, как присутствие духа, – сказал Фрэнк, – но искусство скучать мы пока не освоили.
– Если проведете с нами достаточно много времени, мой дорогой Хэдли, – с улыбкой ответила тетя Элоиза, – я уверена, мы сможем вам наскучить. – Она обернулась к двери. – А вот и остальные.
Да, в гостиную входили все разом: Жерар с женой, побледневший Марк и вслед за ним приятный англичанин по имени Джеймс Фокс. Вскоре после этого в комнату вернулся и месье Бланшар. Он приветствовал Фокса, обнял Жерара и его жену и почти ничем не выдал своего неудовольствия младшим сыном, разве что избегал смотреть на него.
Его сестра Элоиза обратилась к нему:
– Мой дорогой Жюль, пока вы с Марком что-то страстно обсуждали, я вела увлекательную беседу с Хэдли, который стал теперь почти своим. – Она послала брату многозначительный взгляд.
Говорила она по-французски, тем не менее суть ее слов Фрэнк ухватил и улыбнулся про себя. Манеры французов могут казаться слегка нарочитыми, но тетя Элоиза сейчас дала понять брату, что их американский гость слышал ссору в библиотеке.
– А, – кивнул ему Жюль Бланшар. – Итак, – объявил он собравшимся, – все уже здесь, кроме месье де Синя. – И, заметив на лицах удивление, добавил: – Пожалуй, мне следует объяснить, кто он такой.
Поворачивая от церкви Мадлен на бульвар Мальзерб, Роланд пытался одолеть уныние. Не хотелось ему идти на этот обед. Просьбу отца он, конечно, не может отклонить, но энтузиазма при мысли о предстоящем визите не испытывал. К тому же утро прошло неудачно. Он все откладывал второе поручение отца – ответить на письмо канадца – и решил, что пора уже сделать это. Поэтому он сел и прочел послание.
Написано оно было с безукоризненной любезностью. В нем сообщалось, что, хотя фамилия автора письма теперь пишется «Дессинь», в семье всегда знали, что они являются ветвью рода де Синей. Автор, собираясь этим летом во Францию и надеясь посетить некоторые замки в долине Луары, испрашивал позволения осмотреть также старое фамильное шато.
Каковы бы ни были намерения писавшего, он совершенно очевидно заблуждался, и Роланд не собирался пускать его на порог. Но как избавиться от канадца вежливо? Два часа Роланд сочинял письмо, и с каждой неудачной попыткой его раздражение росло, так что в конце концов ему пришлось отправиться к Бланшарам, так и не закончив ответа.
В какой-то степени это объяснялось тем, что Роланд пребывал в дурном расположении духа еще с момента побуждения. И даже с самого четверга. И не по своей вине.
Катаклизм, который случился во Франции на той неделе в четверг и который эхом отдавался в истории страны еще несколько поколений, сводился к одному-единственному письму. И написано оно было не каким-то видным деятелем, а всего лишь популярным романистом по имени Эмиль Золя. Оно касалось того непонятного офицера, Дрейфуса.
«J’accuse…» – так было озаглавлено письмо. «Я обвиняю…» Кого обвинял Золя? Французское государство, систему правосудия и, что было хуже всего, армию. Все они знали, писал Золя, что Дрейфус невиновен. Армия и правительство были замешаны в отвратительном сговоре: они продолжали держать невинного человека за решеткой, лишь бы скрыть доказательства того, что настоящим предателем является другой, известный им офицер. Почему же все они готовы воспрепятствовать отправлению правосудия? Потому что Дрейфус – еврей.
Еще до начала весны вся Франция распадется на два лагеря. А пока правительство негодовало, а что до армии, то офицеры полка, где служил Роланд, были единодушны:
– Золя нужно расстрелять.
Фрэнк сидел за обеденным столом. Семья Марка делала все, чтобы он не испытывал неловкости или смущения.
