Огни, которые расцвечивали город, напоминали бриллианты. Они висели гирляндами или обрамляли рекламу. Машины, грузовики и мотоциклы, мчавшиеся по улицам, казалось, вдыхали в город жизнь. Они были его кровью. Более того, дорожное движение здесь называлось «la circulation» — циркуляцией. Хотя, честно говоря, я думал, что пиликать здесь будут больше. На самом деле я слышал лишь тихое гудение — Париж словно подавлял все, что могло отвлечь от него внимание. Столица Франции напоминала мне стриптизершу, которая без музыки способна соблазнить тебя одним лишь видом, молчанием, стилем. Время от времени, когда машина начинала скользить по брусчатке, мерный гул прерывался чувственным гармоничным «б-р-р-р-р-р». Широкие залитые светом бульвары сменялись узкими темными улочками, обрамленными утесами зданий. По тротуарам элегантно шли женщины.
Машина остановилась на углу. «Се ла, месье», — произнес шофер. Это и вправду была гостиница «Пьервиг». Над балконом второго этажа горела скромная вывеска с названием. Шрифт был такой, словно его разработкой занимался школьник, увлекающийся модерном. Взяв чемодан, я направился к гостинице. В дверь смог протиснуться с большим трудом.
Стойка регистрации была размером со шкаф. Слева располагалась ниша, висела полка с ячейками для ключей. Справа я увидел дверь, на которой одними заглавными буквами было написано «SALLE А MANGER». В двух шагах начиналась деревянная винтовая лестница, исчезавшая где-то в высоте. Из-за двери показалась крупная женщина в украшенном цветами переднике. Я заметил, что у нее размазалась губная помада.
— Месье? — вопросительным тоном произнесла она.
Я показал ей квитанцию. Она сердито на нее посмотрела и, задев меня, проскользнула к нише, сухо бросив «извините». Захлопнув дверцу стойки на петле, повернулась ко мне и потребовала паспорт. Прежде чем записать нужные данные, она несколько раз перевела взгляд с фотографии в паспорте на мое лицо и обратно. Неужели же думала, что я собираюсь провести в этой гостинице всю жизнь? Выдав ключ, ткнула указательным пальцем в сторону лестницы, сказав, что мой номер располагается на «сэнкьем этаж».
Нам с чемоданом предстояло совершить последний рывок на сегодняшний день. Я и представить себе не мог, что на свете еще остались мастера, способные изготовить столь узкие и крутые винтовые лестницы. На каждом этаже имелась площадка размером с мусульманский молитвенный коврик и три двери. Некоторые из этих дверей были приоткрыты, будоража любопытство, а из-за других доносились обрывки фраз на французском. За приоткрытой дверью на четвертом этаже я разглядел двух девушек, сидящих развалясь на постели, убранной сбившимся покрывалом с изображением китайских роз. Над головами девушек вращались клубы сладковатого дыма. Девушки, на вид лет двадцати, были смуглокожими и большеглазыми. Одна из них, с мелированными волосами, красовалась в пеньюаре. Ее подруга сидела в джинсах… и лифчике. Обе подружки болтали босыми ногами. Без всякого сочувствия они наблюдали за тем, как я, сражаясь с чемоданом, поднимаюсь по лестнице. Одарив их улыбкой, я продолжил свое восхождение.
Номер оказался маленьким. В нем имелась железная кровать с пружинным матрасом, рукомойник в углу, узкое окно, одна лампочка. На стенах обои с синими маргаритками. Кое-где, в тех местах, где они отклеились, их просто сорвали. Деревянные плинтусы медового цвета. Пол на первый взгляд выглядел чистым. Он просто сиял. У кровати кто-то заботливо расстелил коврик размером с носовой платок.
Раздвинув ставни, я распахнул окна. В номер во всем своем многообразии ворвался Париж. Я почувствовал запах печенья и услышал в отдалении рев полицейских сирен. Мне страшно хотелось есть. Несколько мгновений спустя я уже летел вниз по лестнице, оставив чемодан в одиночестве прозябать в номере.
Напротив, через улицу, на навесе из бордовой парусины было написано: «La Petite Marmite». За маленькими круглыми столиками оживленно беседовал и выпивал народ. Официанты подносили им пиво и высокие бокалы, в которых на несколько пальцев была налита золотистая жидкость. Когда ее смешивали с водой (а так поступали все), жидкость приобретала молочный цвет. Такое я в последний раз видел в школе на уроках химии. Так, значит, волшебство являлось неотъемлемой частью французского застолья!
Официант в длинном фартуке пригласил меня внутрь, усадив у окна. Столик оказался накрыт оберточной бумагой. «Дешево и сердито», — подумал я. Через пару секунд мне сунули в руки меню, а перед носом поставили металлическую тарелку, на которой лежали ломти пористого хлеба толщиной с запястье. Его корочка, вне всяких сомнений, когда-то хрустела от одного лишь только прикосновения. Я попробовал кусочек. Может, это и есть знаменитый багет? Вот только он оказался черствым.