– Из Северной-то Дакоты? Надо бы мне поехать туда, чтобы обзавестись такими белыми зубами и прыгучими сиськами.
– А муж ваш – мусульманин?
– О да, особенно теперь, когда ему открылись преимущества полигамии.
– Значит, вы расстались.
– Развелись. В Неваде, чуть переехав границу штата, весь процесс занял минуты полторы.
– Дети?
– Он был бесплоден. А я с ним застряла. А теперь, конечно, я уже слишком стара.
– У меня есть дочь и внучек, – сказал Жюль. – Наверное, они уедут из Франции. Мы евреи. Но это только одна сторона.
– Понимаю. Мы тоже уехали из Франции.
– И малыш болен, ужасно болен. Не знаю, правда или нет, но при такой страшной болезни порой единственная надежда – другая страна.
Она смотрела на него так, что он явственно понял: она ищет того, кого она сможет любить, того, кто будет любить ее, как будто она снова девушка, а мир снова юн. И конечно же, он был способен на это. Она видела это по его лицу, читала это в каждой его черточке.
В финале все ускоряется, а в самой коде разгоняется до скорости света. Не только из-за соотношения времени ушедшего и времени оставшегося, но еще и оттого, что жизнь, подобно глубокой и широкой реке, попавшей на узкие отмели, ускоряется, подчиняясь естественным законам. И она ускорилась.
За исключением немногих, самых ревностных бегунов, белая дорожка была пуста и мерцала в утренней жаре. Уже и фанатики, тяжко отдуваясь, закончили пробежку. Дома их ждет спасительный душ, в открытые окна ванной будет вылетать душистый пар, и, кроме тока воды, лишь тишина заструится в ушах.
Высоко над Сеной на два с половиной километра протянулась длинная, будто по линейке очерченная терраса, обрамленная с западной стороны лесами и садами. На востоке брезжил сказочный Париж и спускались к Сене виноградники, пастбища, коровы гернзейской породы, деревья, дороги, мосты через реку, по которым сновали, гудя, поезда в Париж и обратно.
Здесь выросла Катрин. Вечерами они всей семьей гуляли по длинным дорожкам и широким аллеям между деревьями. Людовик XIV родился на этом холме с видом на восток, но развернулся на запад вместе со всей остальной Европой, и направленные на запад каналы Версаля стали символом морских путей в Новый Свет. В этом смысле Сен-Жермен-ан-Ле – часть эпохи, которая сделала Французскую революцию необходимой, и в то же время он сохранил волшебным образом заключенную в его топографии безмятежную и вальяжную поступь веков, которыми не правили часы и машины.
Почти с самого рассвета Жюль сидел на скамейке возле круга, отделяющего аллею Генриха IV от Большой террасы. Как-то раз, много-много лет назад, когда они только переехали в дом Шимански, он остановился на пороге и вообразил тот самый день, когда после долгих, как он тогда надеялся, лет безмятежного и бездумного хождения через эту дверь туда-сюда он закроет ее за собой, или же ее закроют за ним в последний раз. И уже тогда, в самом начале, он знал, что, когда это случится, время между первым и последним шагом через порог спрессуется в абсолютное ничто, все уйдет.
Он устал от жизни, но его переполняла любовь. Он всегда верил, что только Бог способен на вечную любовь, и все же любовь, которую он испытывал к стольким людям и стольким вещам, казалась беспредельной. К своему удивлению и стыду, лишь в последние часы своего последнего дня он сделал открытие: можно любить вечно, и это не признак способностей человека, а признак самой любви.
Эти мысли внезапно прервал громкий хруст гравия, раздавшийся позади слева от него. Мороженщик на велотележке с белым холодильником позади вывернул из парка. Совершенно пустая терраса огорчила мороженщика до глубины души. На лице у наго было написано, что его расчеты не оправдались.
– Вот же черт! – сказал он, останавливаясь.
Затем он заметил на скамейке Жюля. И с надеждой подъехал к нему.
– Как насчет мороженого? – предложил он с детской улыбкой торговца вразнос.
– Еще только восемь утра, – заметил Жюль.
– Начните пораньше.
– Я… я не…
– Не дурите. Летом все едят мороженое по утрам. На завтрак.
– Я собираюсь на пробежку. Не хочу бежать с полным желудком и нечищеными зубами.
– Не дурите, – не унимался мороженщик. – Оно растает и проникнет прямо в клетки, чтобы придать вам энергии. И тут повсюду полно воды. Сполоснете рот – да и все.
– Извините, но я вообще не такой уж большой любитель мороженого. Я люблю пирожные, – сказал Жюль, будто оправдываясь.
– Я тоже люблю пирожные. Но мороженое любят все – даже обезьяны. Я дам вам шоколадную бомбу на палочке – с ежевикой и с вишней. Обычная цена – два пятьдесят, отдам за евро.
– Да вот кстати. У меня с собой нет денег.
– И кредитки нет?
– Нет.
– А часы?
– И часов нет, но, даже если бы и были, я бы не стал менять их на мороженое.
– А носки?
– Вы хотите дать мне мороженое в обмен на мои носки? Повторите-ка еще раз?
– Так и есть.
– Носки я вам не отдам.
– Вам они даже не нужны. Сейчас народ вовсю бегает без носков, я сам видел.
– Только не я.
– Ладно. Вы завтра тут будете?
– Завтра я буду мертв.
