– Да, – отвечает она с улыбкой. Она любит родителей, любит крепко и счастливо. Это многое говорит ему о ней. – Мой папа до войны был банкиром. Последние двадцать лет он все пытается вернуть то, что у него забрали. Но все напрасно, так что он живет на зарплату, которую получает, работая в «Лионском кредите». Все равно у маленьких банков больше нет никаких шансов, и многие из его клиентов были
– Но ты не боишься, не озлоблена.
– У нас есть то, чего они были лишены. Мы предадим их, если не будем радоваться тому, что живем. Это не что иное, как обязательство – видеть то, что они не могут видеть, слышать то, что они не могут слышать, чувствовать вкус того, чего им никогда не попробовать, любить, как они никогда не смогут.
Девятнадцатилетняя – до августа – Жаклин не знает, чем она будет заниматься. Она всегда была превосходной ученицей. У нее есть выбор. Неужели она слишком хороша для него, думал он, такая глубокая, такая величавая и, конечно же, слишком красивая. Мужчины всю жизнь будут преклоняться перед ней, у нее всегда найдется из кого выбирать, а сейчас она еще так молода.
Торговец новостями прав. Это лучший из самых непритязательных ресторанов в Афинах, и хозяин даже забыл о прибыли, принеся им целую бутылку рецины, которую они и приканчивают за едой, став еще ближе и раскованнее.
– Мои друзья уехали, – поделился с ней Жюль, – потому что сестра одного из них больна раком. Продали машину и улетели домой. Они кузены.
– Моя подруга вернулась в Венецию, мы там встречались с двумя итальянскими парнями, которым нужен только секс с англоязычными, французскими, тевтонскими и скандинавскими девушками. Она пока этого не знает, но скоро убедится.
– Я оплачиваю номер на двоих, – сообщает Жюль.
– И я тоже, – признается Жаклин.
– А что, если нам съехаться?
– После неполного дня знакомства?
– Я не буду приставать. Даже думать не посмею.
– Все произошло так скоро, – говорит она. – Но тут все иначе. Я это знаю. И я доверяю тебе, и даже больше.
– Конечно, ты можешь мне доверять. Я испытываю такое глубокое уважение к…
– Ч-ш-ш-ш! – говорит она. – Я доверяю тебе не только в том, что ты не будешь «приставать». Я доверяю тебе во всем. И будет ужасной глупостью и ужасной ошибкой, если ничего между нами не случится. Я не настолько быстрая. Наоборот. Я очень старомодна и осторожна и всегда такой была. Но не сейчас.
Она встает.
В пансионе все очень быстро устроилось. Администратор оказался сговорчив, и через десять минут после ужина, около десяти вечера, они уже сидят на одной из кроватей в бывшей ее, а теперь уже их совместной комнате. Дверь заперта, вокруг тишина, воздух кружит головы. Жюль обнимает ее, и их лица соприкасаются, они придвигаются друг к другу. В совершенном упоении они долго-долго сидят, сжимая друг друга в объятиях. Он влюблен в ее деликатность и робость, а она – в его. И боятся они лишь одного: что иллюзия не продлится – но она длится и будет длиться вечно.
А в Сен-Жермен-ан-Ле еще один поезд прогудел, пересекая мост над Сеной, «ту-ту» его, скорее, напоминало сигнал игрушечного паровозика на детской железной дороге, но Жюль проснулся. Воспоминания множество раз уносили его в Спарту, и, хотя Жаклин не стало, она все еще была там, в алеющем солнце, такая, какой он увидел ее впервые, по-прежнему живая и с каждым днем все более живая и настоящая, чем даже тогда. Все, что он любил, он любил в ней.
На военной базе-крепости в Алжире и в окрестных лесах молодые солдаты прочно усвоили, что опасность подкарауливает везде и всюду каждый день и каждый час. Риск испокон был привычен для большей части человечества и остался таковым в местах, где свирепствуют мор, голод и война, а жизнь хрупка и беззащитна. Для Жюля это не было новостью, и все же в его долгой жизни опасности возникали лишь эпизодически: в младенчестве, в раннем детстве во время войны, в конце сороковых – начале пятидесятых, в пору тяжелых болезней на самой заре по-настоящему современной медицины, потом в Алжире и дома во Франции, куда докатилась алжирская война, и, в меньшей степени, во время кризиса 1968 года.
Что касается самых защищенных и стабильных жизней в самых защищенных и стабильных странах Запада, то даже упоминание наименьших из зол – автомобильных аварий, рака, пропажи детей – заставляет усомниться в общих представлениях о безопасности. Тем не менее Жюль, как все прочие, пребывал в иллюзии защищенности, которую могут себе позволить современные развитые страны. Он осознавал абсурдность своих мелочных жалоб и понимал их неуместность: вещи в химчистке не готовы в срок, в метро жарко и не протолкнуться, ледяной дождь, насквозь промочивший его во время гребли, ошибочный счет, нагло требующий немедленной оплаты, подтекающая раковина, собака, воющая ночь напролет.
