Парижская осень полностью

Приняв ванну и высушив тело льняными полотенцами, Николь надолго задержалась у большого зеркала. Чуть склонив голову набок, она придирчиво рассматривала обнаженное отражение и шептала:

— Боже, ну почему «весна» длится только до двадцати пяти?..

Взгляд скользнул по мелким морщинкам лица, опустился ниже. Нет, кожа на шее еще не стала дряблой, но уже приобретала предательский желтоватый оттенок, теряла эластичность.

— И отчего «лето» такое короткое? — поморщилась она, рассматривая грудь.

Неподдерживаемые корсетом груди висели, точно оставшиеся без монет кошельки; соски расползлись до невероятных размеров. Такое же печальное зрелище являл собой живот: какие-то борозды — должно быть от того же корсета; рыхлая кожа; две ужасные горизонтальные складки…

— Господи, ну почему «парижская осень» начинается именно с тридцати пяти?! Проклятье!.. — простонала Николь и прошлась ладонями по бедрам.

Бедра стали широкими, с резко выдававшимися жировыми наплывами. Казалось, совсем недавно миниатюрная и стройная фигурка так идеально подходила под новую моду. И вдруг подурнела; стала несуразной, возвращая в эпоху красавиц от Рембрандта. Днем изъяны скрывали пышные наряды, а вот ночью… О боже! Даже страшно предположить реакцию Анри, если их знакомство дойдет до столь желанной близости!..

Скользнув взглядом по темному пятну под животом, она вздохнула. Некогда аккуратный треугольничек расплылся, утерял ровность и впрямь стал напоминать бесформенное пятно…

Николь направилась в залу — к гардеробу и начала медленно одеваться.

Зародившаяся утром сумасшедшая идея, когда за чашкой шоколада листала забытую Анри газету, все настойчивее завладевала сознанием. «Да, вряд ли мое обнаженное тело сведет с ума молодого красавчика, — думала она, стягивая шнурки на лифе платья. — А значит, необходимо действовать!»

Спустя три четверти часа женщина закрепила последней шпилькой шляпку, для пущей верности в последний раз заглянула на третью страницу газеты, подхватила зонт и, надевая на ходу перчатки, застучала каблучками по лестнице…

Она уселась в подвернувшийся экипаж, расправила платье; поеживаясь от осеннего холода, назвала адрес. Ехать предстояло недалеко — пять или шесть кварталов. За короткую поездку придется отдать четверть франка — целых двадцать пять сантимов! Проклятые коммуны, столкнувшие страну с рельсов правильной, спокойной жизни!.. Николь до сих пор не могла разобраться в этих новых парижских округах, в растущих день ото дня ценах… Однако идти пешком по пыльным тротуарам на столь важное свидание не пожелала.

Мимо поплыли сады Тюильри… Она, отогнала прочь плохие мысли и, глядя затуманенным взором на мостовую, вновь вспомнила Анри… Знакомство состоялось восемь недель назад на выставке картин новомодного Эдуарда Мане. Николь мало что понимала в кричащих полотнах, а юный русоволосый красавчик, приметив замешательство, подошел; назвавшись, мило поклонился и так замечательно все объяснил…

Вот и улица Руаяль, ведущая к церкви Мадлен. Дом восемнадцать…

Расплатившись, она скользнула на мостовую и направилась к парадному подъезду.

— Прошу вас, мадам, — посторонилась молоденькая девушка, — профессор принимает в кабинетах во втором этаже.

Отделанная тулонским мрамором лестница; длинный коридор с креслами и пятнами больших картин по стенам; тусклый блеск багетов и канделябров…

— Присаживайтесь, мадам, — проворковал тот же милый голосок, — как вас представить?

— Николь Онфлер. По объявлению.

Девушка исчезла за одной из многочисленных дверей. Вскоре из тех же апартаментов явился пожилой, сухощавый мужчина в черном сюртуке. Поправив пенсне на тонкой переносице, негромко произнес уставшим тенором:

— Даниэль Моруа. Профессор Даниэль Моруа. Чем могу служить, сударыня?

— Месье, во вчерашней газете я прочла… — сбивчиво начала Николь.

— Ах, вы по поводу… Что ж, извольте в мой кабинет, — галантно простер он длинную руку, указывая в конец коридора.

В кабинете, вероятно, обычном для человека, посвятившего себя науке, они провели около часа. Сидя за огромным письменным столом, профессор объяснял суть предстоящего эксперимента; она же односложно отвечая, мельком рассматривала обстановку: всюду шкафы с золотистыми корешками книг, этажерки с мудреными приспособлениями; на зеленом сукне чернеет прибор, кажется именуемый микроскопом…

— Вы не первая в моем эксперименте, — потер ладонью покрасневшие веки Моруа и положил перед Николь две фотографические картонки, — пожалуйста, взгляните… На этом изображении мадам… простите, имени назвать не могу — до моих процедур, а здесь после.

На обеих карточках была запечатлена незнакомая женщина, одетая в обтягивающий купальный костюм. Рассматривая первую, Николь испытала легкое отвращение; глядя же на вторую, почувствовала, как захватило дух — фигура участницы эксперимента превратилась в идеальную, лицо заметно помолодело.

— Я согласна, — пробормотала она севшим голосом, — где подписать?..