Он — наивный мальчик в розовых очках, который ищет любовь, она — медуза Горгона в женском обличье, которой не нужно ничего, кроме денег. В их истории траура есть все: ожидание богатства с алмазной горечью, пустота измен с блеском раскаяния, жестокость любви с брезентовой грубостью.Книга, классическая по форме, но ядовитая по содержанию.
Кем бы ни был он, любовь сама в робких начинаниях свидетельствует о том немногом, что является реальностью для нас.
Пока я не встретил Аврору, я понятия не имел о том, что любить — это спускаться в ад, медленно, ступень за ступенью. И тем более не ожидал, что в конце этого пути окажусь перед зеркалом, в котором наконец-то вынужден буду увидеть себя таким, какой я есть, без грима. Пока она не подвела меня за руку к этому зеркалу. Это было как отравление медленно действующим ядом. Я тонул, запутавшись в сети из помыслов, причин и следствий, а они, цепляясь одно за другое, ускоряли ход событий, которые я считал изощренными кознями неприятелей, тогда как на самом деле единственным моим врагом был я сам.
Некоторые считают, что пережить подобное бывает небесполезно, что это обогащает наш жизненный опыт и побуждает в дальнейшем вести себя разумнее. Они ошибаются. Или лгут. Любовь завладевает лишь той частью нашего существа, которая с рациональной точки зрения ни на что не пригодна. Если чем и можно измерить любовь — так это тем, что ты потерял, ступив на эту дорогу. Это могу подтвердить вам я, переживший необыкновенную любовь.
Этот проигрыш, к которому я сперва отнесся спокойно, не мог быть достойным. Это было жестоко, отвратительно — меня просто раздавили, как насекомое. Корень любви — в темном царстве инстинкта, где лучше не задерживаться. Любовь — злой хозяин, власть которого держится, пока раб жаждет быть униженным. Разве так уж нужно после всего этого глядеть в зеркало? И не лучше ли вовсе не знать себя, а если узнал, то — забыть?
До моей встречи с Авророй я лишь смутно представлял себе, что я такое. Но я был счастлив. Я шел по жизни, и никто меня не подгонял. Я равнодушно смотрел на вещи и людей. Я не был совершенным, но это несовершенство обещало жизнь. В те времена я не знал, что любовь пожирает в основном тех, кто сам просит всех обещанных ею пыток.
Я еще вспоминаю, как сон, несколько дней, которые мы провели в Гранд-отеле. Несколько дней в начале лета, напряженных и выбивающих из колеи. Солнце, беззаботность, туристов мало. Над заливом Рапалло реют чайки. Пахнет солью. Обстановка самая подходящая для проявления чувств. Долгая езда на машине утомила Аврору. Тишина. Мы «прощупываем» друг друга всевозможными способами.
Мне хорошо знакомо ощущение таких будто остановившихся на распутье дней, когда события могут повернуться как угодно. Когда к удовольствию примешивается страх, что оно вот-вот кончится. Когда каждое ощущение, каждая надежда, доходя до апогея, наталкивается на сомнение. Радость — и в то же время неуверенность. Я не ожидал найти там такую атмосферу неустойчивости, которая одновременно возбуждает и одурманивает. В такие минуты всегда хитришь со счастьем, которое тебе открывается, стоит от него отвернуться, и исчезает, когда пытаешься его удержать.
Приехав в отель, я сразу же почувствовал, что мне придется жить в атмосфере неустойчивого равновесия. Отчуждение и близость. Экзальтация и усталость. Чтобы обрести Аврору, мне нужно было новое место. Подальше от Парижа и всего того, что мы успели пережить за последние шесть месяцев. На этот отель мы наткнулись случайно, проходя по берегу. Он был похож на торт, утыканный кипарисами. Там нам предложили комнату, балкон которой выходил на небольшой порт. На первый взгляд, все было замечательно — плетеные кресла, стены сухой каменной кладки, море, очаровательное, как ему и полагается, бегущие по небу облака.
Каждое утро я смотрел на нее спящую. Ее лицо в полутени казалось мне маской невинности, которой свет придавал выражения, отдалявшие Аврору от меня. Тогда я был уверен, что на лице спящей Авроры отражается ее подлинная душа. Я смотрел на ее закрытые глаза, на ее подбородок, на ее розовые полуоткрытые губы. Это единство кожи и форм, обреченное на увядание, меня пленяло. Я уже угадывал в нем то, ради чего мне стоило жить, и в то же время все, что препятствовало беззаботному познанию жизни. Этому лицу, его тайне я обязан тем, что обрел себя — но не смог стать тем, кем, как мне казалось, должен был быть. Каждое утро именем неопровержимого закона Аврора властвовала над большинством моих чувств, которые побуждали меня служить ей. Она пользовалась этим, как хотела. Я радовался моей слабости, как новому наслаждению.
