– Пьер Турнемин, он теперь на каторге в Рошфоре… А ему самому девочку отдала госпожа Серафен, экономка нотариуса.
Графиня снова начала писать, а потом вслух прочитала:
«– Я заявляю, что в феврале тысяча восемьсот двадцать седьмого года человек по имени…»
Сычиха достала свой кинжал…
Она уже подняла его, готовясь ударить свою жертву в спину, между лопатками…
Но тут Сара снова обернулась.
Сычиха, боясь, что ее застанут врасплох, поспешно опустила правую руку с кинжалом за спинку кресла, в котором сидела графиня, и нагнулась к ней, чтобы ответить на новый вопрос.
– Я позабыла, как зовут того человека, что привел к вам девочку, – сказала Сара.
– Пьер Турнемин, – ответила Сычиха.
– Пьер Турнемин, – повторила графиня, продолжая писать, – тот, что ныне находится на каторге в Рошфоре, привел ко мне девочку, которую ему вручила экономка господина…
Окончить фразу графине не удалось.
Сычиха, тихонько освободившись от своей соломенной сумки, которая бесшумно скользнула к ее ногам, набросилась на графиню столь же стремительно, сколь яростно, левой рукой она схватила Сару за шею и придавила ее лицо к столу, а правой рукою вонзила ей кинжал в спину, между лопатками…
Это ужасное нападение было совершено с такой быстротой и неожиданностью, что графиня не успела издать ни крика, ни стона.
Она так и осталась сидеть в кресле, уткнувшись лбом в крышку стола. Перо выпало из ее руки.
– Точно таким же ударом Громилушка… укокошил того старичка на улице Руль, – пробормотала чудовищная старуха. – Еще одна, которая никогда больше не заговорит… Ее счеты с жизнью покончены.
Сычиха, торопливо собрав драгоценности и побросав их в свою соломенную сумку, в спешке не заметила, что ее жертва еще дышит.
Совершив ограбление и убийство, отвратительная старуха отперла застекленную дверь и быстро пошла по аллее, обсаженной зеленеющими деревьями, затем проскользнула в небольшую калитку, что вела на безлюдную улицу, и миновала пустыри.
Возле Обсерватории она наняла фиакр, который отвез ее на Елисейские поля, к Краснорукому. Читатель уже знает, что вдова Марсиаль, Николя, Тыква и Крючок назначили Сычихе встречу в этом притоне для того, чтобы ограбить и убить там г-жу Матье.
Читатель уже знаком с кабачком «Кровоточащее сердце», который расположен на Елисейских полях, неподалеку от проспекта Кур-ла-Рен, в одном из широких оврагов, что находился по соседству с этим излюбленным местом для прогулок парижан еще несколько лет тому назад.
Обитатели острова Черпальщика еще не появились.
После отъезда Брадаманти, который, как мы уже знаем, отправился вместе с мачехой маркизы д’Арвиль в Нормандию, Хромуля вернулся жить к своему отцу.
Стоя на страже на верхней ступеньке лестницы, колченогий мальчишка должен был подать знак о приходе Марсиалей условным возгласом; тем временем Краснорукий доверительно беседовал с агентом сыскной полиции, неким Нарсисом Борелем: читатель, быть может, помнит, что мы встречали его в кабачке Людоедки, куда он пришел, чтобы арестовать двух злодеев, обвиненных в убийстве.
Это был человек лет сорока, коренастый и сильный, краснощекий, с острым и проницательным взглядом; лицо у него было гладко выбрито, для того чтобы ему легче было менять свой внешний вид, что было необходимо во время его сопряженных с опасностью действий, ибо ему часто приходилось соединять способность преображаться, свойственную актерам, с мужеством и энергией солдата для того, чтобы суметь поймать тех или иных преступников, с которыми ему приходилось бороться, прибегая и к хитрости, и к решительности. Словом, Нарсис Борель был одним из самых действенных и полезных орудий того провидения в миниатюре, как скромно и непритязательно именуют полицию.
Но вернемся к той беседе, какую вели Нарсис Борель и Краснорукий… Она, судя по всему, носила весьма оживленный характер.
– Да, вас обвиняют в том, что, пользуясь своим двойственным положением, – говорил агент сыскной полиции, – вы безнаказанно принимаете участие в кражах, которые совершает шайка самых опасных злоумышленников; вы ничтоже сумняшеся сообщаете ложные сведения о них сыскной полиции… Берегитесь, Краснорукий, если это подтвердится, с вами поступят без всякого снисхождения.
– Увы! Я знаю, что меня обвиняют в подобных вещах, и это очень для меня огорчительно, любезный господин Нарсис, – отвечал Краснорукий, придавая своей лисьей мордочке выражение лицемерного сожаления. – Но надеюсь, что нынче мне наконец воздадут должное и мою добросовестность признают без всяких оговорок.
– Поживем – увидим!
– И как только можно подозревать меня?! Разве я не доказывал много раз свою преданность? Разве не я, скажите прямо, помог вам в свое время арестовать на месте преступления Амбруаза Марсиаля, одного из самых опасных злоумышленников Парижа? Потому как верно говорят: порода, она всегда себя окажет, а порода этих Марсиалей, должно, вывелась в аду, и, если господь бог соизволит, она туда и отправится.
