Эти слова многое сказали Родольфу: он обо всем догадался.
Желая развеять подавленное настроение девушки, он сказал ей с улыбкой:
— Держу пари, что вы подумали о своей розочке. Уверен, вы жалеете, что не можете разделить с ней удовольствие от поездки на ферму. Бедный розовый кустик! Вы способны были бы и его напоить сливками!
Певунья воспользовалась этой шуткой, чтобы улыбнуться; мало-помалу легкое облачко грусти рассеялось; она решила бездумно наслаждаться настоящим и закрыть глаза на будущее.
Карета приближалась к Сен-Дени, высокий шпиль церкви виднелся вдали.
— О, какая красивая колокольня! — воскликнула Певунья.
— Это великолепная церковь Сен-Дени… Хотите, я прикажу извозчику остановиться?
Певунья опустила глаза.
— С тех пор как я живу у Людоедки, я ни разу не входила в церковь, я не смела. Зато в тюрьме я очень любила петь в хоре во время мессы! И в праздник тела господня мы делали такие красивые букеты для алтаря.
— Но господь бог добр, милостив: почему вы боитесь обратиться к нему с молитвой, войти в церковь?
— О нет… нет… господин Родольф… Это было бы кощунством… Я и без того гневлю бога.
— Скажите, вы любили кого-нибудь до сих пор?
— Нет, никогда.
— Почему?
— Вы же видели посетителей кабака… а кроме того, чтобы любить, надо быть честной…
— Честной?
— Да, зависеть только от себя… суметь… Но если вам все равно, господин Родольф, пожалуйста, не будем говорить об этом.
— Хорошо, Лилия-Мария, поговорим о другом… Но почему вы так смотрите на меня? И снова ваши красивые глаза полны слез… Я огорчил вас чем-нибудь?
— О, как раз напротив; но вы так добры ко мне, что у меня слезы навертываются на глаза… и потом вы не говорите мне «ты»… и потом… можно подумать, что вы взяли меня на прогулку только ради моего удовольствия: такое у вас бывает довольное выражение лица, когда вы видите меня счастливой. Вы не только защитили меня вчера… вы позволяете мне провести с вами такой чудесный день.
— Правда, вы чувствуете себя счастливой?
— Я долго-долго не забуду этого счастья.
— Счастье бывает так редко.
— Да, очень редко.
— По правде сказать, за неимением того, чего у меня нет, я забавляюсь иногда, предаваясь мечтам, и говорю себе: «Вот кем бы мне хотелось быть… вот доля, которая пришлась бы мне по душе…» А вам, Лилия-Мария, наверное, тоже случается мечтать, строить воздушные замки?
— Да, прежде, в тюрьме, до моего прихода к Людоедке, я только и делала, что мечтала и пела; но теперь это бывает со мной все реже… А чего бы вам хотелось, господин Родольф?
— Быть богатым, очень богатым… Иметь слуг, экипажи, выезжать в свет, каждый день бывать в театре. А вы о чем мечтаете, Лилия-Мария?
— Я не так требовательна, как вы; мне хотелось бы расплатиться с Людоедкой и иметь после этого немного денег, чтобы подыскать работу, снять уютную маленькую комнатку, очень чистенькую, с деревьями перед окнами, на которые я поглядывала бы, сидя за шитьем.
— И много цветов на подоконнике?..
— О, конечно… И, если только это возможно, жить в деревне, вот и все.
— Комнатка, работа, это лишь необходимое; но в мечтах можно позволить себе и нечто большее… Разве вам не хотелось бы иметь выезд, бриллианты, красивые платья?
— Столького я не требую… Быть свободной, жить в деревне и не бояться, что умрешь в больнице… О, главное не умереть в больнице… И знаете, господин Родольф, такая мысль часто приходит мне в голову, это мучительно!
— Увы, нам, бедным людям…
— Я говорю не о нищете… А о том, что бывает после смерти.
— И что же?
— Вы не знаете, что делают с бедняками после смерти?
— Нет…
— Я дружила в тюрьме с одной девушкой… Она умерла в больнице… А тело ее отдали хирургам, — прошептала, вздрогнув, бедняжка.
— Неужели, несчастная, у вас часто бывают такие мрачные мысли? Это ужасно!!!
— Вас удивляет, господин Родольф, что я стыжусь того, что будет с моим телом после смерти… Увы, боже мой… ведь только этот стыд мне и оставили…
Эти горькие, скорбные слова глубоко опечалили Родольфа. Он, содрогаясь, закрыл лицо руками; он думал о роке, поразившем Лилию-Марию… думал о матери этой несчастной девушки… Ее мать… Она была счастлива, богата, быть может, уважаема…
Уважаема… богата… счастлива… А ее дочь, которой она, вероятно, безжалостно пожертвовала, чтобы избежать позора, сменила чердак Сычихи на тюрьму, а тюрьму на вертеп Людоедки; из этого вертепа она может попасть в больницу… а после смерти…
Какая страшная судьба!
Горькие, скорбные слова Певуньи глубоко опечалили Родольфа.
Видя мрачное выражение его лица, она застенчиво сказала:
