И парень снова немного испуганно покосился на Нику, словно он понял русскую речь.
За окном бежали аккуратные домики с небольшими садиками и заброшенные строения, разрисованные самыми чудесными граффити на свете.
Тут были и герои мультиков, и животные, и виды природы, и просто здоровски выведенные надписи.
Поскольку я все-таки завязала с рисованием, то достала фотоаппарат и принялась всю эту красоту щелкать, пока Ника не дернула меня за руку:
– Наша следующая! Харри ап!
Мы вышли на безлюдной станции и попали в небольшой поселок. У нас дача рядом с таким находится – обычные серые пятиэтажки, несколько магазинов, аптека, школа, старушки на скамейке.
Правда, тут старушки сидели не на скамейках, а на стульях у кафе, и еще было полно афроамериканских и арабских подростков в джинсовках и пестрых шапках, которые толпились на каждом углу, смеялись и разглядывали нас во все глаза.
– Так, – сказала Ника, – посмотрим... похоже, нам туда!
И она указала на несколько двухэтажных домиков. Они напоминали бетонные коробки – из-за плоских крыш.
Один был побольше, на его первом этаже размещалось кафе, на балконе второго этажа висела чья-то футболка, которую, похоже, забыли еще с лета. Рядом с ним – коробка поменьше, вся замызганная, огорожен-ная забором. На первом этаже справа от входа в два ряда тянулись декоративные крошечные окошки, напоминавшие бойницы. Это оказался дом нашей мадам.
Железная дорога проходила почти рядом с ним, и я даже представила, как внутри дрожат стекла, когда мимо проезжает поезд. Хм, не слишком-то похоже на респектабельный пансион!
Забор вокруг домика был оплетен каким-то колючим растением, которое выглядело враждебным.
За заборчиком была видна заброшенная клумба, лопаты, сваленные в кучу, тачка, в которой лежали ржавые садовые инструменты. Повсюду валялись клубки спутанной прошлогодней травы, похожие на дохлых мышей. Солнце скрылось, задул ветер, и я втянула руки в рукава куртки.
– Может, попробовать поискать какую-нибудь другую гостиницу? – пришла мне в голову запоздалая мысль.
Мы уже поднялись на крыльцо, которое когда-то было малиновым, и смотрели на черную железную дверь.
– Поздно, – завывающим голосом сказала Ника и поднесла руку к звонку.
Но дверь совершенно неожиданно распахнулась сама. На пороге стояла мадам Пуарэ.
—Бонжур, – протянула она низким голосом и выдохнула колечко дыма.
При взгляде на мадам Пуарэ у меня внутри что-то шевельнулось. Какой-то «рисовальный» нерв.
Она была высокой, выше Ники. Рыжие волосы, отливающие бронзой, натянутая улыбка, открывающая зубы, настолько белоснежные, что в их натуральность не верилось. Потертый зеленый замшевый пиджак, юбка-карандаш, синие колготки и синие бархатные туфли. В изящно отведенной в сторону правой руке она держала мундштук с зажженной сигаретой. На безымянном пальце этой руки я заметила три (!) серебряных кольца[6], на левой руке тихонько позвякивали тонкие серебряные браслеты.
– Хеллоу, – брякнула я и тут же смутилась, – ой!
– Бонжур, – кивнула Ника, и мадам посторонилась, пропуская нас внутрь.
«Ника молодец, никогда не теряется!» – подумала я.
Внутри все было сизым от дыма, и мы обе закашлялись.
– Эскюземуа, – усмехнулась она и затушила сигарету о пепельницу, которую держал медведь, в смысле, его чучело. Невысокий, мне по бедро, медведик внимательно разглядывал нас глазами-пуговицами. То же самое делала и мадам.
– Je vous аi vue par la fenêtre. Pourquoi аvez-vous lа seule vаlise?[7] – заговорила она.
Я беспомощно оглянулась на Нику.
– Lost, – коротко сказала Ника и кашлянула.
Мадам кивнула и знаком пригласила нас проследовать в гостиницу.
– Я думала, ты знаешь французский, – прошептала я.
– Знаю всего пару слов, да и не хочу вспоминать их ради этой грымзы, – заявила Ника, ничуть не понижая голоса.
– Тише! А если она понимает по-русски?
– Тогда я объясню ей в подробностях, как разозлится мой дэд, если узнает, что это не дом, а ходячая пепельница.
Я хихикнула и заторопилась за мадам, которая скрылась за зеленой портьерой, отгораживающей вход в гостиную от прихожей. Я не удержалась и потрогала эту портьеру, потому что видела такие только один раз во дворце-музее Санкт-Петербурга. Она оказалась мягкой, а в одном месте я разглядела дырку, явно проеденную молью.
По правую сторону в гостиной стоял письменный стол, на котором лежала большая черная тетрадь, рядом с ней – серебряная подставка для ручек в форме туфли на очень высоком каблуке, из которой одиноко торчал затупившийся карандаш. Рядом стояла пепельница в форме мужского башмака, тоже, конечно, переполненная.
Мы уселись на жесткий диванчик напротив стола, обитый синим бархатом. Кое-где бархат протерся, виднелись проплешины.
За диваном стояла клетка, в ней сидел попугай. Неживой, из розового плюша, однако вода в мисочке на дне клетки была настоящая. Что за бред?
