Симпатичная талантливая журналистка всегда отдавала предпочтение карьере перед личной жизнью. Но вот повстречался Он, такой красивый, сильный, неповторимый, и страсть увлекла девушку в свой сладостный водоворот…
Когда в Нью-Йорке идет дождь, кругом полно луж и слез. Лужи слез. Иви в девятый раз за утро выглянула в окно. В такую погоду не важно, смотрят окна на восток или запад. Вид напоминал скорее о дальнем севере — о тьме, в которой никогда не вставало и не заходило солнце. Именно так она чувствовала сегодня.
Иви посмотрела на часы. Одиннадцать тридцать. Рукопись лежала у нее на столе с девяти утра. Она не сделала в ней ни единой отметки, хотя внимательно прочла все семь мест, отчеркнутых карандашом, черным, как и небо за окном.
Это была рукопись Харлоу Грина — самого смешного человека в Америке. Даже несмотря на потрясающий успех ее собственной статьи о замке Тилтон, Иви продолжала работать редактором над заметками Грина — ей нравилась его манера письма, а ему — ее аккуратная ненавязчивая правка. Первый раз она прочитала всю колонку и ни разу не улыбнулась. По правде говоря, когда она вернулась к первой странице, со щеки даже скатилась большая тяжелая слеза.
Иви вынула из стола сумку — новую черную кожаную и очень дорогую сумку, которую купила месяц назад, когда еще думала о приданом. Сумка была все также красива, но теперь казалась слишком дорогой для старшего редактора журнала «Здесь и сейчас». Иви вынула салфетку и осторожно промокнула слезу со страницы. Когда она закрывала сумочку, взгляд зацепился за толстый кремового цвета конверт с гербом замка Тилтон — последнее прощальное письмо Джона.
«Дорогая Иви, — начиналось оно.—
Как трудно писать это последнее письмо. Наша дружба и любовь были так красивы, что я никогда не забуду ни одного мгновения наших отношений. И все-таки после долгих раздумий и метаний я пришел к выводу, что брак между нами невозможен. Время и расстояние несколько охладили пыл, и я сейчас больше увлечен своими историческими изысканиями и подготовке к будущим графским заботам. Я знаю, что тебе будет трудно понять меня, но тем не менее надеюсь, что в твоем сердце сохранится добрая память о тех днях, что мы провели вместе.»
«Я больше не могу это читать», — подумала Иви, убирая листок в конверт и пряча его в шикарную сумку. Она закрыла ящик, чтобы избежать соблазна снова достать письмо, и заставила себя опустить глаза на рукопись.
Вдруг знакомый запах сигары защекотал ей нос, и когда она подняла голову, то увидела в дверном проеме Харлоу собственной персоной. Несмотря на расстроенные чувства и отвратительную погоду, Иви улыбнулась.
— Так-то лучше, — заметил Харлоу. — А то я испугался, что ты забыла, как это делается. Если ты плачешь над моей колонкой, то, может, ее не стоит публиковать?
— Привет, Харлоу. Извини. Просто скверный выдался день.
— Глупости. Что тебе нужно, — так это хороший ланч, приправленный сигарным дымом. Я собираюсь пригласить тебя в один темный погреб, где ты выложишь дядюшке Харлоу все начистоту.
Иви бросила взгляд на смешные заметки, попавшие к ней в руки в один из самых печальных дней ее жизни.
— Ладно, Харлоу, — ответила она, — может быть погреб — именно то, что мне сейчас нужно. Дай мне десять минут на сборы.
В дамской комнате зеркало показало ей отвратительную правду — у нее был такой вид, будто она плакала. Иви освежила косметику, добавив немного прелестных розовых румян (она купила их недавно, воображая, как они замечательно будут смотреться на лице, обрамленном белой фатой), и спустилась к Харлоу.
— Сейчас поймаем такси, — заявил писатель, — в такой день нельзя ходить пешком.
В дождь трудно поймать машину, но буквально через десять секунд рядом затормозило такси.
— Эй, мистер, — спросил шофер, опуская стекло, — а вы часом не Харлоу Грин?
— Его точная копия, — отозвался Харлоу, выпуская клубы дыма в дождь. — Кажется, Иви, нам придется шутить изо всех сил, чтобы одурачить этого джентльмена.
Ресторан действительно оказался погребком — надо было спуститься на несколько ступенек в зал, где было темно, а бутылки, расставленные по стенам, напоминали о винном подвале. Все здесь отвечало настроению Иви. «И как такой весельчак, как Харлоу, мог понять, насколько ей грустно?» — удивилась она. Они уселись в углу, где свет был таким тусклым, что Иви даже не могла рассмотреть лица людей за соседними столиками.
— Ты красивая девочка, Иви, — заметил Грин, стряхивая пепел. — Я знаю, что произошло. Ирма Дж. уже сообщила об этом парочке знакомых.
— Я не удивлена. Ты же знаешь, что она близкая подруга его матери. Наверное, ей все было известно раньше, чем мне.
— Какая разница. Раньше или позже, но люди все узнают. Мы радовались за тебя, когда узнали, что ты выходишь замуж за виконта. Ты бы стала потрясающей графиней. А теперь тебе придется пробоваться на роль принцессы.
— Я не могу ни о чем думать, Харлоу. Мне так тошно, что я даже не смогла улыбнуться над твоей колонкой. Может быть теперь тебе нужен новый редактор. Я больше ни на что не гожусь.
