Трехмесячные запасы спермы хлынули в меня, сначала быстрым, кратковременным извержением, затем это было длительное, ускоряющее бег половодье, под конец — одна струя, другая, третья… Я ощущала, как они омывают мои внутренности, и это продолжалось бесконечно! Сколько жидкости… Его член работал, как обезумевший от высокого давления пожарный шланг, внезапно вышедший из-под контроля, а головка члена сотрясалась с силой этого шланга. Опять… опять… опять… — Вы хотели бы пообедать? Поток… поток… поток…
Это должно наконец кончиться, подумала я. А что за улыбающееся лицо прямо передо мной? Поток, поток, поток…
— Мясо с жареным картофелем. Или омар в распущенном масле. Или…
Боже милостивый! Наводнение все продолжалось, правда, чуть-чуть о слабнув, но все еще под большим давлением.
— Может быть, вам предложить просто сэндвич? — спросила стюардесса.
А-х-х-х… кажется, наступал конец. Наконец-то пожарный шланг Фостера начал терять давление. Но постепенно. Он все еще соответствовал требованиям, предъявляемым мужчине при хорошем траханье.
— Может, мне прийти чуть позже? — осведомилась стюардесса.
— Что? — спросила я.
— Вам в самом деле хочется пообедать?
— Да, пожалуйста. Фостер, ты хочешь пообедать?
— Что?
— Вы хотите пообедать? — спросила стюардесса.
— А-х-х-х, обед.
— Мясо, — сказала я, — или омар… распущенное масло… или ахххх…
— На завтрак, — сказал Фостер.
— Обед, — повторила я, все еще зациклившись на распущенном масле. Проблема обеда (или завтрака?) принимала немыслимые размеры, но Фостер, будучи человеком активных действий, решил все быстро и окончательно.
— Да, — сказал он.
— Что? — спросила стюардесса.
— Да, — несколько громче повторил Фостер, даже не замечая, что говорит шепотом.
— Он сказал — да, — объяснила я стюардессе. Когда она ушла более, чем смущенная, я слезла с Фостера, насухо вытерла его член шелковым носовым платком, который всегда имею под рукой, засунула платок к себе в вагину и отправилась в туалет.
Я уже почти подмылась, когда услышала стук в дверь. Естественно, что в процессе такого интимного занятия я не могла открыть, поэтому даже не обратила на стук внимание. Закончив мыться и открыв дверь, чтобы выйти, я была буквально втолкнута обратно Фостером, стоявшим снаружи. 300
— Что такое? — удивилась я.
Он лихорадочно закрыл защелку, и когда повернулся, у него в руке… догадайтесь что? Точно! Большой, твердый и красивый, как пуговица. Одноглазая, ухмыляющаяся пуговица.
— Так быстро? — изумилась я.
— Ну, Ксавьера, это было прекрасно, — сказал он. — В кресле. Но, мой Бог, хотелось оттрахать тебя по-настоящему, но я опасался, что нас увидят. Потрахаться тихонечко очень приятно, но не тогда, когда был лишен этого три месяца.
— Ладно, — рассмеялась я, — только не ожидай, что тебя так будут обслуживать на всех авиалиниях. На некоторых тебе попадут только кофе и сладости… но не такие, как Воздушная Голландка. Ну, а сейчас иди сюда.
И я прибегла к небольшому трюку, которому меня научил знакомый командир самолета во время полета по маршруту Париж — Рим.
Я опустила вниз стульчак и встала коленями на него, чтобы зад был повернут к Фостеру. Вся прелесть заключается в том, что в зеркалах можно наблюдать все происходящее.
Это было великолепное зрелище — видеть свой зад, гостеприимно предлагающий себя Фостеру, и его член, вторгающийся в мою курчавую вагину. К счастью, я расслабилась и была хорошо смазана, потому что он стал ломиться в меня, как бык, и я приняла его целиком с первого удара.
Упоительно смотреть, как блестящий мужской член входит и выходит из вагины… моей или чужой, это не столь важно. И в зеркале я могла видеть каждую подробность. Он, как сумасшедший, ходил туда и обратно.
В какой-то момент мы попали в воздушную яму, я уселась на член очень сильно, а он так глубоко прошел в меня, что я даже закричала от боли.
Во второй раз Фостер кончил не так неистово, как в первый. Но все равно он влил в меня столько жидкости, что я подумала, будто он израсходовал еще один месячный запас. Нахождение вдвоем в тесном туалете требовало от нас определенной ловкости, но мы уже приобрели некоторый опыт.
За обедом, который Фостер с жадностью поглощал, разговор вернулся к спрятанным деньгам.
— Через десять лет я без всякого труда смогу перемещать их, — сказал Фостер. — К этому времени истечет срок подсудности.
— Но мысль о деньгах, которые лежат рядом, а их нельзя использовать, должно быть, сводит тебя с ума?
— Не беспокойся, — ухмыльнулся он, — они не просто так лежат. У меня есть богатый дядюшка, он вкладывает их для меня… это на языке мафии называется «отмывкой». Все идет нормально.
— А почему ты летишь в Вашингтон через Монреаль, а не через Нью-Йорк?
Он задумался на минуту.
— Хорошо, — сказал он, — я отвечу. Дядюшка Сэм имеет сейчас компьютеры, которые проверяют подобных мне во время поездок. Если бы я купил билет до Нью-Йорка, ФБР узнало бы об этом в считанные минуты, и меня гостеприимно встречали бы в аэропорту, чтобы спросить, откуда у меня деньги на билет.
