– Да нет же, черт возьми, доктор Доджсон! Я хочу наконец увидеть свои денежки.
Доджсон отщелкнул застежки кейса и немного приоткрыл его. Его сосед с нескрываемым интересом заглянул внутрь.
– Это что, все?
– Нет, только половина. Семьсот пятьдесят тысяч долларов.
– О’кей! Нормально… – Мужчина повернулся к стойке и допил свой кофе. – Все нормально, доктор Доджсон.
Доджсон быстро застегнул кейс.
– Это – за все пятнадцать образцов, не забыл?
– Да помню я, помню. Пятнадцать штук замороженных эмбрионов. И как я, по-вашему, должен их вам отвезти?
Доджсон передал ему большой флакон пены для бритья фирмы «Жиллетт».
– В этом, что ли?
– В этом.
– Но они могут проверить мой багаж…
Доджсон передернул плечами:
– Нажми на верхушку.
Тот нажал, и на руку ему брызнула обычная белая пена для бритья. Он вытер руку о край своей тарелки и сказал:
– Недурно. Совсем недурно.
– Вообще-то флакон немного тяжелее обычного.
Последние два дня доджсоновская команда техников не покладая рук работала над этим флаконом. Доджсон быстро показал своему человеку, как им пользоваться.
– А сколько там внутри охлаждающего газа?
– Хватит на тридцать шесть часов. За это время эмбрионы должны быть доставлены в Сан-Хосе.
– Это уже забота твоего парня, который будет в лодке. Лучше присмотри, чтобы у него на борту оказался портативный морозильник.
– Я об этом позабочусь, – сказал Доджсон.
– И давай еще раз просмотрим наши условия…
– Сделка остается прежней, – твердо сказал Доджсон. – Пятьдесят тысяч долларов за доставку каждого эмбриона. Если они окажутся жизнеспособными – то еще по пятьдесят тысяч сверху за каждый.
– Все нормально, я не спорю. Но только чтоб в пятницу ночью меня обязательно ждала лодка у восточного берега острова. Не в северной бухте, куда причаливают большие корабли. В восточной бухте. Там есть маленький причал для хозяйственных нужд. Ты все понял?
– Понял. Когда ты снова будешь в Сан-Хосе?
– Наверное, в воскресенье. – Мужчина встал.
Доджсон забеспокоился:
– Ты точно умеешь управляться с…
– Умею. Уж поверь мне – умею.
– А еще мы считаем, что остров поддерживает постоянную радиосвязь со штаб-квартирой корпорации в Калифорнии, так что…
– Слушай, не суетись, я обо всем позабочусь. Расслабься и держи мои деньги наготове. Я приду за ними в воскресенье утром, в аэропорт Сан-Хосе. И смотри, чтобы все было в мелких купюрах!
– Не беспокойся, – сказал Доджсон. – Я буду тебя ждать.
Незадолго до полуночи он взошел на борт самолета в Далласском аэропорту – высокий, худощавый мужчина тридцати пяти лет, с редеющими волосами, одетый во все черное: черную рубашку, черные брюки, черные носки, черные спортивные туфли.
– О, доктор Малкольм! – привычно улыбаясь, воскликнул Джон Хаммонд.
Малкольм тоже улыбнулся:
– Привет, Джон. Да, боюсь, твоя извечная «немезида» снова с тобой.
Малкольм поздоровался за руку со всеми присутствующими, сопровождая рукопожатие словами:
– Я – Ян Малкольм. Как дела? А мое дело – математика.
Гранту показалось, что неожиданное приглашение на остров удивило Малкольма даже больше, чем всех остальных.
Грант, конечно же, много о нем слышал. Малкольм был одним из самых известных математиков последнего поколения, которых очень интересовало, «как устроен реальный мир». Эти ученые по многим важным направлениям изменили старые традиции математической науки. Во-первых, они постоянно использовали в работе компьютеры, за что математики старой школы недовольно на них косились. Во-вторых, они работали практически только с нелинейными зависимостями, которые в целом назывались теорией хаоса. В-третьих, эти математики были живо заинтересованы в том, чтобы их вычисления описывали только то, что действительно существует в реальном мире. И, наконец, чтобы подчеркнуть свою принадлежность к живому, настоящему миру, а не к миру сухой отвлеченной науки, они одевались и вели себя с «отвратительным избытком индивидуализма», как назвал их стиль один пожилой академик. Короче говоря, эти молодые математики зачастую держались, как звезды эстрады.
Малкольм уселся в глубокое кожаное кресло. Стюардесса предложила ему напитки. Он попросил:
– Диетическую колу. Размешайте, но не взбалтывайте!
Влажный воздух Далласа просочился в салон через открытые иллюминаторы.
– Разве сегодня не слишком жарко для черного? – спросила Элли.
– Вы ужасно милы, доктор Саттлер, – откликнулся Ян Малкольм. – Я целый день буду смотреть только на ваши стройные ножки. Но – нет, черный цвет очень подходит для жаркой погоды. Если вспомнить об излучении черных тел, то придется признать, что черный – вообще самый лучший цвет в жару. Он излучает наиболее интенсивно. Как бы то ни было, я вообще одеваюсь только в два цвета – черный и серый.
Элли уставилась на него, раскрыв рот от удивления.
– Эти два цвета прекрасно подходят к любой ситуации, – продолжал разглагольствовать Малкольм. – И они неплохо сочетаются – я не буду выглядеть нелепо, если по ошибке надену серые носки с черными брюками.
– А вам не скучно все время носить только черное и серое?
