История про брошенную финку, или один-единственный вопрос, на который никто не нашел ответа.
У нее сложное имя и непроизносимая фамилия, что поделаешь, финские корни. Она хлопает белесыми ресницами, дочь застрявших в наших болотах кряжистых финнов, а отчества ей вообще не полагалось, так уж, привыкли договаривать, вот и придумали на ходу – Пармезана Айвовна.
Она работала нянечкой в детском саду, и все что умела – вытирать носы, варить кашу и сажать на горшок. Вместо финского имени ей придумали новое, и она приняла эту кличку кротко, как принимала все в своей жизни.
Пармезана Айвовна только и делала, что чистила, подмывала и убирала – по кругу как заведенная. Сначала она ходила за лежачей матерью, подай, перестели, отмой, а когда мать умерла, за мужем. Муж Пармезане Айвовне достался хоть не без рук без ног, но тот еще красавец, все разбросает, где посидит там и оставит – только успевай убирать. Пармезана Айвовна следовала за ним по пятам с тряпкой и совком, успевая ловко смахнуть крошки, подмести грязь, замыть пятно.
Всю жизнь за ней тянулся чистый след, ни единого пятнышка. Детей у Пармезаны Айвовны не было. Она словно понимала, что годится только на то, чтобы накормить и переодеть, а дальше что с ребенком делать, будто и не знала вовсе, потому и не родила.
Муж тоже был против детей, считая жену, мягко говоря, недалекой, а то и вовсе умственно отсталой. Ее в детстве недокормили или болела чем-то, от чего нет лечения в наших болотах, вот крепкий финский организм и не выдержал, что-то воспалилось в мозгу или, наоборот, отсохло, и теперь жена как скотина домашняя – все понимает, а сказать не может, стоит столбом, тварь бессловесная, иной раз так выведет, что руки чешутся тряхнуть – да совестно.
Он приехал откуда-то с юга, черноусый, горячий и бездомный, женился ради городской прописки, честно вытерпел год, множа грязные носки и тарелки, а потом объявил, что любит другую. Пармезана Айвовна сама сложила рубашки в его чемодан, ведь покидает без разбора, изомнет, а потом проводила до дверей, пройдясь мокрой тряпкой по полу вослед.
Муж ушел, а она стояла на пороге, тиская в руках тряпку, как мнут мокрый от рыданий платок, но не проронила ни слезинки. Наверное, можно было любить как-то иначе, но она не знала других способов, она умела мыть и убирать.
Оставшись одна, Пармезана Айвовна сняла наволочки и простынь с супружеской кровати и весь вечер стирала их руками, пока не стерла ладони в кровь. Отстирав добела и постель, и душу, она встала утром со свежим лицом и ясными глазами.
В садике Пармезана Айвовна вымыла до блеска детские горшки, выстроив их в две колонны, хоть по линейке выверяй, синие налево, розовые направо, и пошла в столовую, где грудастая повариха рубила капусту тесаком.
– Почему он ушел? – спросила ее Пармезана Айвовна. Она была не такой дурой, как думали все, и не умственно отсталой, как хотел считать муж. Она привыкла обходиться малым, потому и слова роняла скупо и неохотно, как не хотят лишний раз открывать дверь на сквозняке.
Повариха вздрогнула и отложила тесак. Она не ожидала от Пармезаны Айвовны такой прыти, привыкнув к ее молчаливой кротости. Повариха решила, что Пармезана Айвовна не договорила, она явно хотела спросить: «Почему он ушел к тебе?», потому что муж действительно ушел к поварихе, и это обсуждал весь детский сад.
– Ты тоже кого-нибудь встретишь, – пролепетала повариха, но Пармезана Айвовна покачала головой.
Повариха, рослая и вооруженная тесаком, растерялась. От Пармезаны Айвовны, ее тощей фигурки в накрахмаленном до хруста халатике, исходила темная сила, и пожелание кому-то встретиться с ней больше напоминало проклятие.
Повариха поспешила уволиться в тот же день. Пути отступления были готовы заранее, заявление лежало у заведующей, и тесак она сжимала твердой рукой, когда взбаламученная грязь в душе Пармезаны Айвовны улеглась, но глупый вопрос подтек под дверь столовой ручейком: «Почему он ушел?».
Пармезана Айвовна проводила до дверей и ее, как в свое время мужа, и вымыла за поварихой пол, разогнав мутную воду и плеснув чистой, прозрачной.
О том, что повариха умерла, Пармезане Айвовне рассказала кастелянша.
– Твоя-то змейка, – кастелянша тронула Пармезану Айвовну за плечо, чтобы убедиться, что она слушает, потому что Пармезана Айвовна мерно раскладывала полотенца, повернувшись к возбужденной рассказчице спиной, и было непонятно, какое впечатление производят ее слова. – Твоя-то змейка, – повторила кастелянша. – Померла. Рак кожи, за полгода сгорела.
Пармезана Айвовна сгибала полотенца по полам, разглаживая ладонью, их стопка росла.
– На щеке пятнышко появилось сначала, вроде как родинка, только свербило, – кастелянша, раздосадованная тем, что слушательница никак не отреагировала на новость, продолжила свой рассказ. – Она значения не придала, мало ли что там чешется. Ну и дождалась. Пятнышко корками покрылось, кровить начало, а однажды… Смотрит она утром на себя в зеркало – а там мамочки! – кастелянша схватилась руками за щеки. – А пятнышко-то втрое больше прежнего!
