Собрались как-то на совет герои всяческой фантастики. Сидят, пригорюнившись, жалуются на своё житьё-бытьё. Встаёт, например, огромный длинноволосый и расхристанный дядька в ядовито-зелёном камзоле, дурацких лиловых штанах с бубенчиками и с обручем на голове. Может, кто и посмеялся бы над ним, если бы не два меча на перевязи. Встаёт, значит, пошатываясь и говорит:
— Я, говорит, дон Румата-ик! Эсторский. Жалобу имею-ик! на своих авторов, бp-p-ратьёв Натановичей-ик! Я же у них вечно пьян, как-ик! дон Тамэо, а уж одежда на мне… И постоянно-ик! лупаю глазами. Ох, добраться бы мне до них, я бы-ик! лупанул…
Он потащил из ножен меч, но поскользнулся и упал под стол. Так и остался, бедняга, лежать, лупая глазами. А с места поднялись трое высокий старик с печальным лицом, которого с двух сторон поддерживали собака с огромной головой и жуткого вида ракопаук, изредка подвывающий от страха перед самим собой. Старик молча скорбно пожевал губами и тихо произнёс:
— Вы вот что, товарищи… Можно, я лягу?
Все переполошились, но голован-собака успокоил:
— Не волнуйтесь, это он со всеми так. Это Глеб Горбовский.
Все успокоились, хотя непонятно, почему. Глеба Горбовского положили под стол рядом с несчастным доном Руматой, глаза которого лупали с методичностью земснаряда. Горбовский повозился, устраиваясь, и сонно пробормотал:
— Валькенштейн, достаньте мне эльфу… То-есть арфу… В общем, саёнара[1].
Ракопаук безутешно и громко взвыл. Голован пояснил:
— Это вой ракопаука, ищущего своих авторов.
Кто-то бородатый из угла спросил:
— А если, скажем, шерсть на носу, найдёт, то что будет, шерсть на носу?
Голован секунду подумал, потом пренебрежительно поднял заднюю лапу и ответил:
— Моему народу это не интересно.
Тут с жутким грохотом и дымом, потеснив голована с ракопауком, из воздуха материализовались двое бородачей. Один был с маленьким зелёным попугайчиком на плече, другой держал на поводке огромного унылого, рыжего и, как ни странно, тоже бородатого комара. Тот, что с комаром, заговорил:
— Мы, эта, с жалобой тоже, значить, на авторов-то наших. Чаво удумали-то, а? Мы, эта, хотим их спросить, кес ке ву фет[2], а? Комары тут, видали, какие, потребители всякие дерьмом набитые… А я так вообще теперь дуб. В смысле, эта, дубль, вот.
Тут забегалло Выбегалло, увидело комара и убегалло обратно. Комар живо перегрыз поводок и с лаем кинулся вслед. За ним, нецензурно телепатируя, убежал Привалов. А Почкин грустно продекламировал:
— Вот по дороге едет «ЗИМ» и им я буду задавим… Поэты! Задавить из жалости…
И тоже исчез. Попугай высунулся из подпространства и заорал:
— Халтур-p-pа, халтур-p-pа! Р-p-рубидием обожр-p-рались! Бор-p-рис, ты не пp-p-рав! Аp-ркадий, ты не лев! Вер-рнее, не тигр-p-p!
За окном верхом на пышной красотке гарцевал мерзкого вида старик и время от времени не без удовольствия стегал её плетью по пластиковым ягодицам. Вверху с грохотом промчался «Тахмасиб», из него торчал хвост Варечки, замимикрированный под Д-звездолёт. Из дюзы высунулся Моллар и завопил:
— Как жизьнь, хорошё-о?
Крепкая рука капитана втащила француза обратно, «Тахмасиб» улетел, оставив за собой крик Быкова:
— Будет порядок в этой повести?!!
Сидевший в углу Изя Кацман хотел пофилософствовать на эту тему, но в дверном проёме появилось типично арийское лицо и произнесло:
— Ну что ж, пойдём, мой еврей. Пойдём, мой славный…
Кацман ушёл, на ходу поясняя, чей он еврей. А в комнату вбежал Марек Парасюхин по прозвищу Сючка, выстрелил в воздух из «Вальтера», потом из него же полил себе ноги, пустил корни и зацвёл, объявив:
— Жиды города… Тут врастаю! Побеги дасьта…
Но за ним вслед притащился Матвей Матвеевич Гершкович (Мордехай Мордехаевич Гершензон) и стал с жаром доказывать цветущему Сючке:
— Вы ещё молодой человек, вы не понимаете, что значит хорошо устроиться с авторами! Я тут уже совсем почти договорился с двумя братьями, так они мне устроят свежие яички и другие плоды творчества. Молочные…
Сючка горько возрыдал:
— Да Гос-с-споди-и-и! Ну везде они, ну везде-е!!!
Плюнул, с треском выдрал корни и убежал. Привратник подал ему шляпу и постриг веточки. Плевок попал в лупающие глаза Руматы, тот с грохотом вскочил и стал рубить мебель. Было в нём что-то от вертолёта в тесной комнате. Все повскакивали, но в этот момент кто-то (кажется, Рэд Шухарт) кинул в комнату «зуду».
Тут-то всё и началось.
Но это уже совсем другая история…
