Моя знакомая
Она проснулась, когда было еще темно.
Она полежала немного на спине, поеживаясь под одеялом, потом повернулась на бок, потом на живот, потом на другой бок и — зевнула. Она сладко зевнула один раз, потом другой. Ей стало легче. Она зевнула третий раз и стала думать об Иване Иваныче, о Грише, о Петре Степаныче и о своей жизни.
Было немного грустно, как всегда, когда думается о прошлом.
Гудели гудки, пели сирены, за окном падал снежок.
Ей стало легче, как всегда, когда падает снег.
Она быстро оделась и без чая вышла на улицу.
Была поздняя осень, которая всегда наступает после ранней осени.
Было холодно. На улицах стояли большие лужи. По обе стороны стояли дома.
Она шла быстро, смотрелась в лужи, и ей казалось, что она смотрит в свое прошлое. Она шла все быстрее, и ей становилось все лучше, как всегда становится, когда идешь по улице… Ей было приятно сознавать, что она дышит воздухом, что вот она идет, одетая в демисезонное пальто и новые ботинки.
Было радостно ощущать себя в хорошем драповом пальто с пуговицами из пластмассы.
Она улыбнулась и пощупала драп на плече.
Драп был мягкий, ворсистый, чуть подернутый инеем.
Ей стало весело, как это всегда бывает, когда думаешь о демисезонном новом пальто.
Она машинально потрогала пуговицы.
Пуговицы были гладкие и холодные.
Она поежилась и спрятала руки в карманы. В карманах рукам было уютно. Карманы были из фланели. Грели руки. Ей стало тепло.
Она пошла быстрее, продолжая думать о Карпе Сигизмундовиче.
Ей казалось, что она не идет, а летит бреющим полетом, едва касаясь земли.
Хотелось улыбаться левым краешком губ и тихонько, про себя напевать арию Татьяны: «Я вам пишу, чего же боле…»
Она вспомнила, как в прошлом году ходила в театр с Евграфом Кузьмином и Соней. Пел Печковский, и в антракте она много смеялась и ела эскимо.
Ей стало грустно, как всегда, когда вспоминается какая-нибудь лирическая ария.
Ей тоже захотелось писать письма Евгению Онегину, при оплывающих свечах, и заливаться слезами над листком почтовой бумаги.
Навстречу ей стали часто попадаться люди с портфелями и серьезным выражением лица, какое всегда бывает, когда ходишь с портфелем.
Ей до боли захотелось чаю с сахаром и сладкой булкой, но надо было зайти в кооператив за картошкой к завтраку.
Она решительно тряхнула головой, как всегда делала, когда принимала решение, и вошла в магазин.
Норд-ост
Барометр падал с ужасающей быстротой. Норд-ост гудел в проводах, подымая с земли сухую розовую пыль тысячелетий.
Капитан Стоп выбил о край колченогого стола прокуренную шотландскую трубку и сплюнул темно-желтой слюной на каменные плиты, изъеденные ветрами всех румбов.
— Черртова погодка! — проскрежетал капитан, накинул обветренный плащ, исхлестанный бурями всех морей, и вышел на набережную.
До порта было полторы мили ходу, но, дрейфуя в яростном шквале, капитан Стоп делал не больше узла.
Древний Понт Эвксинский, по которому бороздили триремы Афин и Коринфа, бешено рвался на город, обдавая капитана тучею горько-соленых брызг.
Стопу было сорок девять лет. Он сжал челюсть и подумал о том, что жизнь его прошла в посвистах зюйд-вест-норда на всех океанах планеты и ему так и не удалось изведать ни женской ласки, ни семейного тепла.
Поросшее рыжей колючей щетиной квадратное лицо капитана горько усмехалось, и капитан Стоп, припадая на левую ногу, ушибленную в ранней юности фок-брам-стеньгой на Караибском море, ускорил ход.
На древних волнах Понта бешено скакали корки цитрусов, желтые, как малярия, и прекрасные, как улыбка субтропиков. Босоногие турки, спустив в морскую пену с борта изъеденной солью фелюги грязные коричневые пятки, бросали веселые гортанные слова на штормовой ветер, набирающий баллы с ужасающей силой.
Пахло розовой прелью, морским такелажем, свежей бараниной, кизяком и камфарным лавром.
Мир был прекрасен.
1900 год
Колокола гудели…
Графиня фон Пиксафон попудрила свои губы и кокетливо улыбнулась.
— Стук-стук! — раздался стук, и в дверь просунулась чья-то выхоленная борода.
— Войдите, — сказала графиня по-французски.
— Мерси, — сказала борода, входя.
Это была борода не кто иная, как барон Штепсель
«Ах!» — подумала графиня фон Пиксафон, падая без чувств.
— Осторожней падайте, графиня! — раздался чей-то голос из-под кровати.
Это был голос не кто иной, как Васька Хрящ, который хотел ограбить графиню, но, раскаявшись в своих преступлениях, он решил предаться в руки правосудия.
— Ах! — сказала графиня по-французски, падая без чувств.
— В чем дело? — воскликнул барон, наставляя на Ваську револьвер с пулями.
— Вяжите меня! — хрипло сказал Васька, зарыдав от счастья.
И все трое обнялись, рыдая от счастья.
А там, вдали за окном, плакал чей-то полузамерзший труп ребенка, прижимаясь к окну.
Колокола гудели.
1915 год
В воздухе свистели пули и пулеметы. Был канун Рождества.
