– Риск невелик, террасу практически не видно со стороны. Есть только одно место, там, – указал на просвет между кипарисом и итальянской сосной, – всего несколько шагов, но оно контролируется турецкой полицией. А вообще-то ко мне много журналистов приезжает. Вы ведь журналист, командир?
Ну что тут скажешь? Ефим начал с нуля.
– Ну хорошо-хорошо, – не без раздражения остановил его ЛДТ, – по профессии-то вы все равно журналист. – Вот видите. Я и сам пишу. Много, – показал натруженный палец с вдавленным чернильным пятнышком. – Вот до автобиографии даже докатился. А что прикажете делать? Так значит, вы знакомы с Джорджем? Тогда вы, конечно, знаете, что Джордж – единственный человек, которого Сталин по-настоящему боится.
ЛДТ остановил рукой Ефима, зная наверняка, что к Джорджу Ивановичу тот собирается приплюсовать и его. Сказал о себе в третьем лице:
– Троцкого он просто ненавидит. Простите, кажется, я вас перебил, – и снова голодные скулы.
Ефим в общих чертах поведал ЛДТ, при каких обстоятельствах оказался в Фонтенбло. Передал, что документы, компрометирующие деятельность Чопура в Баку, хранятся у Джорджа Ивановича и будут пущены в ход незамедлительно, как только в Союзе случится переворот.
Что еще?
Еще Ефим сообщил название банка и шифр-код ячейки, в которой хранится тот компромат на Чопура, который был доставлен недавно из Британии в Стамбул. Правда, агента Лоу – майора Гарольда Джонсона – уже нет в живых, и неизвестно, что он успел рассказать перед смертью.
Что еще?
Еще Соломон и его товарищи просили помочь оружием и деньгами.
Агатовая молния мелькнула в глазах вождя IV Интернационала.
Какая-то невероятная сила копилась в этом человеке, пока он пил чай из обычного турецкого стаканчика грушевидной формы и вникал в суть того, что просили передать ему через Ефима товарищи.
Знаменитый адский прищур, которого все так боялись, даст кавказской ухмылочке Вождя народов десятикратную фору.
– Вы пейте, пейте, товарищ Милькин, хотите ракию, хотите – чай. На моих «секретарей» не обращайте внимания, у меня их много, и почти все по-русски не говорят.
Приземистый, слегка сутулый. Остроконечная бородка поседела, жилистый палец с чернильным пятнышком заметно подрагивает, но движения все еще быстры, и в них проглядывает нетерпеливость почти юношеская.
«В нем юноши больше, чем мужчины, больше, чем Старика. И это может его погубить».
– …Что ни говори, а о любви, времени и вечности лучше всего сказать могут только цветы, – повернулся в сторону своего сада, улыбнулся загадочно: – Знаете, а он ведь до сих пор считает себя поэтом…
Все то время, что
«Кто мне этот Старик, этот ЛДТ?!»
Ефиму не по себе стало. И чтобы не смотреть на Троцкого, уже строго объяснявшего на пальцах, с чего следует начинать очередной переворот в России, отвел взгляд в сторону, за темные кипарисы, и в просвете между ними и итальянской сосной увидел на улице двух женщин в чадре.
Женщины медленно спускались вниз, должно быть в сторону причала.
Ефим вытащил последний лист из каретки.
Без вставленного в нее листа печатная машинка напоминала какой-то диковинный музыкальный инструмент, исполняющий тишину.
«Какое опустошающее чувство испытываешь, когда заканчиваешь первый и последний в твоей жизни роман».
Ненаписанным он казался Ефиму лучше. Эта бесконечная медлительность, связанная с выбором – писать или нет, что писать и как, делала его безупречным, таким наполненным жизнью, каким не могли сделать ни случайная удача, ни бесконечные переделки, вычерки, добавки… К тому же осознание того, что что-то бесповоротно кончилось и еще неизвестно, придет ли ему на смену что-то другое, было вроде острого уголка, который все время задеваешь.
«Прав был Старик: “О любви, времени и вечности лучше всего могут сказать только цветы”. Но они остались там, на острове… А здесь – печатная машинка да я – в ожидании непрошенных гостей.
Знаю, ты сейчас швырнешь передо мною на стол фотографию, на которой мы с Троцким сидим в соломенных креслах на террасе его виллы и попиваем чай. Что и говорить, фото историческое. Требует незамедлительной публикации в газете “Правда”. Скажи, как удалось тебе найти то одно-единственное место, с которого просматривается терраса? А достать из-под чадры фотоаппарат, чтобы этого не заметила дежурившая неподалеку турецкая полиция?»
Ефиму казалось, раньше он видел телеграфиста исключительно в гриме и никогда таким, как был он на самом деле. Почему так? Может, это его искусство и было сразу же подмечено Соломоном Новогрудским, профессионалом в своем деле высшей пробы.
