– Еще как лопнуло! Эх, комиссар-комиссар, давай-ка за тебя, родимый!
– Чего это за меня? Давай, брат, за тебя.
– Ой, господи… Давай уже за единение угнетенных, что ли! – поднял графинчик, как химик, взболтнул оставшиеся грамм пятьдесят водки, нацедил себе и Ефиму.
– Так ведь не имеется у нас таковых больше. За то и боролись мы с тобой, Гришаня.
– За что боролись, комиссар, на то и напоролись.
Из прокуренной глубины зала раздался городской романс «Я просто мимо проходил…» в исполнении мадам Ковитской, порочной коротко стриженной брюнетки с ярко-красными губами и ломким прокуренным голосом. Седовласый высокий мужчина, явно из «бывших», аккомпанировал ей на русской гитаре.
Шаня, повернувшись вполоборота, отрешенно кивал головою в такт лившейся мелодии и будто подталкивал Ковитскую к еще одному неведомому ей пока пороку.
За соседним столиком совсем пьяная белоплечая особа резким тоном сказала своему молодому человеку, что он – «мудак». Кавалер, не будь дураком, хотел встать со стула, чтобы незамедлительно ответить на такое хамство сильной студенческой оплеухой, но, некстати потеряв равновесие, рухнул на пол.
Кругом пьяно грохнули столовыми приборами и загоготали.
Белоплечая сказала:
– Ну я же говорила…
К жалкому столику поспешил вышибала с лоснящейся лысиной, украшенной шрамами. Мужественный, но совсем не благородный человек, от которого можно было ожидать всего. В особенности от его кулаков и стремительных ног. Ефим сам видел, как он однажды заехал в пах какому-то разошедшемуся в пух и прах поэтишке. Тоже тому еще мудаку.
Молодой человек с остатками приличного воспитания попробовал подняться и не смог.
– Потрясающе, просто потрясающе!.. – поджигала море пьяная барышня, водрузив до стегна ногу в черном на венский стул.
– Про-ш-у про-ще-ния, Джу-ди! – пошел на попятную кавалер из непривычного положения, не в силах оторвать взгляда от шикарной черной ноги. – Ах!.. боги, боги, боги вы мои!
Джуди сделала большой глоток игристого напоследок и пошла дьяволицей за своим кавалером, которого волочил, словно раненного в бою, всегда готовый на неожиданные поступки вышибала.
– А не пошли бы вы все!.. – вдруг закричала совершенно распоясавшаяся Джуди из гардеробной. – Все! Все!
Шаня, как зачарованный, наблюдал все эту сцену.
– Не знаешь, комиссар, почему они вдруг все стали «Джуди» и «Шерманами»?
– У тебя надо поинтересоваться. Это ж ты у нас «Лаки страйком» торгуешь.
– Ну вот… Напиши лучше статью о пагубном влиянии на советскую молодежь заокеанской «сладкой жизни».
Ефим посмотрел на него взглядом полкового комиссара, и Шаня сдулся, как шарик:
– Чего-то я расхрабрился, да? – и губы, и руки сразу же стали испуганными, а вот глаза, те по-прежнему рысьи. – Все водка с бараниной!.. Знаешь, комиссар, если ты мне поможешь, я ведь не стану снова в торговлю вовлекаться.
– Во что же ты намерен вовлекаться? В фотографию, как я вижу, не хочешь. Говоришь, что не Стиглиц, и все такое…
В эту минуту в гардеробной случилась истерика с Джуди, мадам Ковитская затянула: «Прощались мы, светила из-за туч луна…», а в залу стремительно вошел Соломон Новогрудский со своей охраной.
Дымная шумная «Ладья» качнулась, выплескиваясь через низкие окна на Пушечную.
Пробиться к Соломону в тот вечер не удалось. Да и «Ладья» – не лучшее место для разговора о помощи фронтовому товарищу.
Встретились Ефим с Соломоном только спустя несколько недель, в доме Соломона на Пресне.
Выслушав внимательно Ефима, Соломон не отказался, но и не пообещал помочь Шане.
– Пусть сначала придет ко мне твой телефонист, я на него взгляну.
Что такого особенного разглядел Соломон в Гришане, Ефим так и не узнал, зато после до него неоднократно долетали слухи о головокружительной карьере фронтового товарища в тех самых органах, которым верой и правдой служил Соломон.
Некоторое время Ефим ждал, что Шаня как-то проявится, скажет какие-то слова в благодарность, но тот не торопился.
Пожалуй, Джордж Иванович и тут оказался прав. Теперь Ефим окончательно понял, почему Шанины координаты так и не перекочевали в его новую записную книжку.
Он встал с кровати, потянулся, к зеркалу подошел, вгляделся в свое лицо.
За то время, что прошло от посиделки в «Ладье» до сегодняшнего дня в Крепости, оно, конечно, изменилось: скулы поднялись выше привычного их расположения, у висков образовались провалы, сузились и потускнели глаза.
Что еще?
Ноздри вывернулись по-звериному. Зубы поплыли в разные стороны. И еще, к тому в довершение – волос попер какой-то мужичий, сальный, дальними губерниями через шею к плечам. Эти бы заросли, да на макушку, а парик – в окно.
Если бы!..
Поднял руки в бойцовской стойке. Нет, не помолодел. И чтобы дальше не выглядеть смешно, сбросил их мирно вниз.
