— Языком меньше трепи, вот тишина и настанет. Пару еще, пару! Подналяжь как следует!
Белый машинист и офицер, дежуривший по паровозу, поначалу смеялись, когда следили за тем, как красный бронепоезд набирал ход.
— Резвунчики, — сказал офицер. — Играет кровь огнем желаний. Поддайте еще, пусть испугаются.
Но когда они увидели, что красный бронепоезд мчится им навстречу со все нарастающей силой, офицер потеребил ус и спросил машиниста:
— А может быть, он пустой?
— Кто?
— Бронепоезд…
— Может быть.
— Начинили паровоз толом и разогнали.
— Господи, помилуй. Что делать-то? Он ведь прямо на нас прет.
— А вы думали, он к бабушке на чай заедет?!
— Ей-ей, пустой!
— Почему?
— Не свистит, не сигналит, на психику гудком не давит.
— Он скоростью давит на психику.
Никита замер у приборов и, когда Пахом решил было выглянуть в смотровое окно, одернул:
— Не егози!
— А скоро?
— Узнаешь, когда надо будет. Зачем зря смотреть?
— Где они, хотел поглядеть.
— Рядом.
— А ты почем знаешь?
— Знаю.
— Никит…
— Чего?
— Ты меня прости, если я над тобой маленько надсмехался при бойцах.
— Не пой, не на клиросе. Тут кто кого пережмет. А пережмет тот, кто не будет выглядывать. Я вон и то боюсь.
— Серьезно?
— А ты как думал…
— Испаримся мы с тобой, будто ангелы.
— Давай лопату, я покидаю.
— Хрен с ним, айда поглядим?
— Пока не моги.
— А когда?
— Скажу, не бойся. Пока песни ори, с песней ничего не страшно.
— Они ошалели, эти красные идиоты, — говорит офицер машинисту. — Мы сейчас столкнемся.
— Не сейчас, но скоро.
— Пора выпрыгивать?
— Здесь не спрыгнешь.
Дежурный офицер смотрит в окошко: бронепоезд несется по высокой насыпи, прыгать вниз, на валуны, — значит неминуемо разбиться насмерть.
— Стоп! — кричит офицер. — Стоп! Полный назад!
— Стоп! — орет машинист помощнику. — Стоп, мать твою! Стоп, а не вперед! Сплющимся ж, дура!
— А-а-а! — кричит кочегар, бросает лопату и, схватившись за голову, начинает прыгать, приседать и натяжно, длинно выть. — Пустите, прыгну! Пустите, Христа за ради!
— Стоп! — кричит офицер, еще раз выглянувший в окно. — Стоп! Стоп! Стоп! Стоп!!!
— Итак, — докладывает дежурный адъютант, — наш бронепоезд ворвался на станцию Волочаевскую, оттеснив белый бронепоезд.
— И тем не менее, — сухим, надтреснутым голосом говорит Гржимальский, — я просил бы не начинать штурма.
— Почему? — спрашивает Постышев.
— Я имею в виду наш разговор с главкомом о мирном предложении Молчанову.
— Кого вам жаль из тех, кому предстоит сражаться, — белых или красных? — с ехидцей спрашивает кто-то из командиров.
— Мне жаль русских, — сухо отвечает Гржимальский.
Минутное молчание.
— Что вы предлагаете? — спрашивает Постышев.
— Послать к Молчанову парламентера с предложением мира.
— Вы согласитесь пойти?
— Нет.
— Отчего?
— Я не боюсь смерти, которая ждет меня у них как изменника родины, — Гржимальский кривит губы. — Я боюсь бесцельности моего визита. Меня расстреляют как отступника, вам не ответят, а вы — гордецы, другого не пошлете… Поверьте, я не становлюсь сентиментальным, что обычно происходит в старости с боевыми генералами, просто мне жаль русских.
— Это свидетельство нашей слабости — предлагать им мир, — слышен голос.
— Запомните, — отвечает Блюхер, — предложение мира — это первейшее свидетельство силы.
Генерал лыс, худ и высок. Усы его обвисли книзу по-украински, как у Тараса Бульбы на старинных иллюстрациях. Одет он в зеленый френч, сшитый из солдатского сукна, без орденов, с походными погонами, на левом рукаве возле плеча вшит большой овал, на котором четко изображены череп и кости. Это символ смертников.
Он стоит посредине штабной комнаты, широко расставив ноги, обхватив себя руками за плечи, и слушает красного парламентера, комполка Уткина, который читает послание Блюхера. Голос у парламентера срывается от волнения, и каждый раз, когда это случается, Молчанов прищелкивает пальцами левой руки, как танцовщик.
