— Нет, мсье Рывчук, — говорит на великолепном французском языке консул Нушима, — поверьте, речь шла о понятиях абстрактных, не имеющих отношения к практике наших взаимоотношений. И потом, позвольте быть до конца искренним. Ленин не принимает вашего главного требования — оплатить долги прежнего правительства? Нет. Но переговоры вы ведете, и наше правительство понимает, отчего вы их ведете и чем они могут кончиться. Разве повторение вашего опыта — я беру самый крайний случай, об этом у нас никто не хочет и думать, — разве согласие на переговоры с красными, но при выдвижении ряда требований, не пойдет на пользу нашему общему делу?
— Я отвечаю вам искренностью на искренность, мой дорогой Нушима. Наш опыт переговоров с красными показывает или, во всяком случае, должен показать всем, кто хочет видеть, абсолютную бесполезность каких-либо контактов с ними. Стоит ли вам убеждать себя в этом, повторяя наш горький путь?
Блюхер идет по пустынным переулкам — автомобиль он отпустил; заседание будет сложное; надо собраться как следует. Длинно воют собаки. Ставни на всех окнах закрыты. Пробивающиеся лучики света лежат на земле причудливыми рисунками. Молодой месяц в черном небе похож на клоуна.
Возле угла Аргунской Блюхера хватает за рукав нищенка:
— Подай Христа ради, сынок!
Блюхер выворачивает карманы и протягивает старухе несколько монет.
— Спасибо тебе, господь тебя не забудет. Горе по тебе сохнет, ищет тебя, да я отмолю.
Старуха хочет поцеловать руку Блюхера, неловко наклоняется и падает.
— Ох, господи, — стонет старуха, — ноги-то не держат, старые они.
— Ну-ка, — говорит Василий Константинович, — давай, бабуся, опирайся на руку.
Он помогает нищенке подняться, чистит на ней жакетик.
— Да не надо, сынок, — шепчет старуха, — кто ж лохмотья чистит? Они грязные должны быть. Ой, — морщится старуха, — нога у меня вспухла.
— Где живешь, старая?
— Под небом.
— Так холодное же оно.
— Оно и холоднее — все равно пылает. Пожгли страну, пожгли.
— Кто?
— Красные, белые, зеленые. Люди пожгли. Вон кошечка у меня к забору привязана, видишь?
— Нет.
— А ты приглядись, она серенькая. Слабость у нее. Лежит и мурлычет. Хлебушком ее накормлю, с твоих пятачков-то, она и порадуется. Твари нежнее людей, они добро помнят.
— Сама откуда?
— С Поволжья.
— Одна осталась?
— С кошечкой осталась, сынок.
— А зима?
— Я помру к зиме, — деловито отвечает нищенка. — Холода подойдут, я сразу и преставлюсь, а то как вспомню, что еще зиму надо переходить, тоска у меня случается.
— Куда бы мне пристроить тебя?
— А некуда. Слабая я. Нынче сильных стреляют, а слабым и вовсе места нету. И не надо, сынок, ты не говори так, а то у меня вера шевелиться начнет, мне потом одной трудно станет, когда котеночек замяукает…
— Так здесь и спишь?
— Тут забор трухлявый, от него теплом ночью отдает. Ты иди, сынок, иди, спасибо тебе, господь тебе поможет, ты иди, а то люди проснутся, меня прогонят. Иди…
— Граждане министры, — говорит председательствующий, — я понимаю, что вопрос о переговорах с Японией серьезен, однако всем надлежит соблюдать номинальную сдержанность в дискуссии. Кто следующий? Прошу высказываться.
Сизый табачный дым висит в зале. Министры, заместители и товарищи министров, управляющие ведомствами — все сейчас здесь. Заседание продолжается уже пятый час. Дважды вопрос о переговорах с Японией ставился на голосование, дважды голоса разделялись поровну.
— Мы хотим выслушать мнение нашего коллеги гражданина Блюхера, — говорит народный социалист Шрейбер. — По-видимому, именно его мнение должно в конце концов определить позицию колеблющихся. Мы просим вас, гражданин Блюхер.
— Я подожду, — отвечает Блюхер. — Мне сейчас важней вас послушать.
— Позвольте? — говорит заместитель министра Проскуряков. Не дожидаясь тишины, он начинает: — Я считаю, что абсолютно правы те, которые в самой категорической форме выступают против переговоров с Токио. Вести революционную пропаганду, с одной стороны, и садиться за стол переговоров с тем, против кого пропагандируешь, с другой стороны, есть не что иное, как проституирование и беспринципность. Это я беру вопрос в общем, так сказать, государственном срезе.
— В партийном, — ядовито подмечает кто-то из меньшевиков, — это окажется более точным! «Нарсосы» превыше всего блюдут аспект партийный.
— Я не собираюсь ни с кем сводить счеты в момент, который по своей сложности и позорности близок к временам Бреста. Ребенок, который видит, как его отец, только что получивший плевок в лицо, вместо пощечины оскорбителю начинает снимать пылинки с его плечика, навсегда, отныне и присно, потеряет любовь к такому отцу и веру в него.
— Даже литература не была так категорична в подобного рода утверждениях, — замечает Блюхер.
