И гулко, широко звучит залп.
Эхо грохочет в сопках, балуется, похохатывает и резко смолкает.
К бронепоезду идут бойцы. За ними, растянувшись цепочкой, во главе с Кульковым и Суржиковым, тянутся давешние «повстанцы».
Кульков, обежав по глубокому снегу колонну с бронепоезда, запыхавшись, обращается к Постышеву:
— Павел Петрович, ты позволь нам сразу на передовую, чтоб кровью искупить.
— Не его надо было стрелять, — сквозь зубы цедит Постышев, — а тебя — большевика! Ишь либерал! Ты добренький, а комиссар Постышев пусть стреляет, да? Ты молчи только, ты сейчас молчи, потому что нет тебе оправдания!
Постышев дышит тяжело, глаз почти не видно, нос от холода посинел, плечи у комиссара фронта опущены, а руки засунуты глубоко в карманы легонькой, драной шинельки.
— Грузись в бронепоезд и каждого человека через госполитохрану пропустишь — нет ли тут ниточки от Гиацинтова. А потом в тыл к белым пойдешь, под Владивосток, партизанить, — говорит Постышев.
