Богатая земля с необъятными изумрудно-зелеными рисовыми полями и обширными плантациями мака, с многочисленными поселками, затерянными в зелени, в тени манговых деревьев и финиковых пальм, на которые природа как бы набросила запутанную сеть лиан. На дорогах, по которым двигался Паровой дом, встречалось довольно много таких переплетающихся арок, влажная почва под ними сохраняла свежесть. Мы продвигались, имея перед глазами карту, поэтому не опасались заблудиться. Трубные звуки, издаваемые нашим слоном, перекликались с оглушительным птичьим гомоном и нестройными криками обезьян. Выпускаемый им пар обволакивал густыми клубами уникальную растительность — банановые деревья, позолоченные плоды которых сверкали, как звезды, на фоне легких облаков. Из-под его ног выпархивали стайки хрупких рисовых птичек, чье белое оперение смешивалось с белыми завитками пара. Тут и там встречались группы баньянов, букеты грейпфрутов, квадраты далий, род древовидного горшка, с могучим стеблем высотой в метр, который выделяется своей мощью и контрастирует с задними планами пейзажа.
Но какое пекло! Оно ощущается, едва лишь капля влажного воздуха проникает через экран из ветиверии на наших окнах. Горячие ветры, напоенные зноем, принесенным с пространных равнин Запада, обволакивают землю своим жгучим дыханием. Время уже июньскому муссону менять состояние атмосферы. Ничто живое не может выдержать эти огненные атаки солнца, грозящие смертельным удушьем.
Деревня пустынна. Даже «райяты»
Термометр на стене столовой показывал днем 19 мая 106° по Фаренгейту (41 °C). В тот день мы не смогли выйти на нашу обычную оздоровительную прогулку «хава-кана». Это слово означает собственно «питаться воздухом», то есть, после того как задыхаешься в течение тропического дня, идешь немного подышать теплым вечерним воздухом. На этот раз воздух, наверное, пропитался бы нами.
— Господин Моклер, — сказал сержант Мак-Нил, — эта жара напоминает мне последние дни марта, когда сэр Хью Роуз с одной батареей, состоящей всего лишь из двух пушек, попытался пробить брешь в ограде Джханси. Прошло шестнадцать дней, как мы перешли Бетву, и все шестнадцать дней мы ни разу не распрягали лошадей. Мы сражались среди огромных гранитных скал, иными словами, между кирпичных стен доменной печи. В наших рядах ходили «кхитси» и носили воду в бурдюках, и, пока мы стреляли, они лили ее нам на голову, а иначе мы бы попадали все, как сраженные молнией. Постойте-ка! Вспомнил. Я был просто иссушен. Голова моя разрывалась. Я чуть не упал. Полковник Монро увидел меня и, вырвав бурдюк из рук водоноса, опрокинул его на меня… а это был последний, который они смогли раздобыть… Видите ли, такое не забывается. Нет! Капля крови за каплю воды. И даже если бы я всю ее отдал за моего полковника, я все равно остался бы его должником…
— Сержант Мак-Нил, — спросил я, — не находите ли вы, что со времени нашего отъезда у полковника Монро более озабоченный вид, чем обычно? Кажется, что каждый день…
— Да, сударь, — ответил Мак-Нил, довольно резко прервав меня, — но это же вполне естественно. Полковник приближается к Лакхнау, Канпуру, туда, где Нана Сахиб приказал убить… Ах, я не могу говорить об этом без того, чтобы кровь не бросилась мне в голову. Может быть, было бы лучше изменить маршрут путешествия и не пересекать провинции, опустошенные мятежом. Мы еще слишком близки к этим ужасным событиям, воспоминания еще не утратили остроты.
— А почему бы нам не изменить наш путь? — спросил я тогда. — Если хотите, Мак-Нил, я поговорю с Банксом, с капитаном Худом…
— Уже поздно, — ответил сержант. — К тому же мне кажется, что полковник хочет вновь увидеть, возможно в последний раз, театр этой ужасной войны, хочет пойти туда, где леди Монро нашла свою смерть, и какую смерть!
— Если вы так думаете, Мак-Нил, — отозвался я, — лучше позволить полковнику Монро делать что он хочет и ничего не менять в наших планах. Как часто находишь утешение в том, что идешь поплакать на могилу того, кто дорог.
