—
Я просыпаюсь ночью и иду пописать. Когда я надеваю трусы, я замечаю, что они испачканы чем-то коричневым.
Мне стыдно.
Что делают в подобных случаях?
Когда обкакаешься прямо в трусы?
Естественно, выкидывают трусы в мусорное ведро.
На другое утро трусы опять запачканы чем-то коричневым.
Я их выкидываю тоже.
Через два дня мама спрашивает меня, как я могла за двое суток потерять все свои трусы. Я начинаю рыдать и прошу у нее прощения, потому что я опять обкакалась в постели, но я клянусь, что я не нарочно, и я тебя умоляю, никому об этом не говори.
Мама спрашивает, где же эти несчастные трусы, я, всхлипывая, беру ее за руку и веду к маленькому мусорному ведру в моей ванной. И поднимаю крышку.
Мама изумлена.
— Бог мой, не может быть, у тебя месячные, Рашель, так и есть… У нее уже месячные… Черт знает что… Это кровь, дорогая моя.
— Кровь… оттуда?
— Да, но это нормально, Рашель…
— Но она коричневая…
— Потому что она свернулась… Вот, посмотри внимательно. Она в середине.
— Что?
— Пятно в середине, прямо под твоим цветочком, если бы это были какашки, пятно было бы под попой. «Мазель Тов», на счастье, дорогая моя.
И она дает мне пощечину.
Мама сказала, что так встречают начало женского созревания в еврейских семьях, парой хороших пощечин, хотя я и очень молода для менструаций, но у германской кузины тети Югетты месячные начались практически в десять лет, и она от этого не умерла, то есть она умерла, но не от этого, а гораздо позже и от болезни «паркинг сон».
Потом мама мне объяснила, что такое месячные, и показала, где лежит вата, пока мы сегодня же не сходили и не купили все необходимое.
Затем она заперлась в ванной и плакала несколько часов.
На следующий день я хотела спать, и у меня немножко болел живот.
Я решила, что не очень-то хочу идти со всей бандой в развалины дома. Наверное, они ждали меня у дороги, которая начинается от дома Деде Галла, потому что теперь Бастьен не решается будить меня в постели.
А потом они перестали меня ждать.
Я вышла на улицу около полудня и увидела Элизу, которая в одиночестве играла с Принцессой в своем саду.
Мне очень нравится Элиза.
Я спросила, не хочет ли она построить для Принцессы картонный домик.
Маленький домик, вроде собачьей конуры, но еще меньше, цветной, а внутрь положить кусочек замши, который будет для Принцессы одеялом.
Еще я подумала, что Принцессе, наверное, одиноко и что ей нужна компания.
И я предложила Элизе поймать улитку и посадить ее на лист салата-латука, еще я подумала, что можно украсить дом Принцессы растениями, как мы делали в начальной школе.
Чтобы сделать растения, я взяла дома маленькое блюдечко и положила в него кусок ваты (мама мне показала, где она хранится, по случаю моих месячных). На ватку я насыпала несколько чечевичных зернышек и объяснила Элизе, что, если мы будем постоянно их увлажнять, из зернышек вырастет много маленьких хорошеньких росточков, очень подходящих по размеру к минидомику из картона.
Идея очень понравилась Элизе.
Идея очень понравилась Элизе, и мне тоже, и все шло хорошо, пока я не поняла, что вместо того, чтобы внимательно слушать Элизу, я мысленно считаю, сколько раз в минуту она пришепетывает.
Я думаю, Элиза ничего не заметила, потому что вид у меня наверняка был очень сосредоточенный из-за того, что я считала, но на самом деле произошел рецидив моей хронической болезни: скуки…
И я быстро поцеловала ее, попрощалась и пошла выкурить сигаретку.
В тот же вечер мама осмотрела мои карманы, якобы для того, чтобы запустить стиральную машину с белым бельем на сорок градусов:
— А это что за зажигалка, Рашель?
— Какая зажигалка, мама?
— Ты меня за идиотку принимаешь или как?
— А! Зажигалка! Мне послышалось «Что за мигалка»! Ну, пока, мамуля…
— Я тебе задала вопрос, Рашель!
— А! Зажигалка! Это зажигать свечи на день рождения, вдруг спички все поломаются. Ну, пока, мамуля…
— Рашель! Вернись немедленно!
— Ее случайно мне в карман положили…
— Ты куришь?
— А? Э-э, нет, почему ты спрашиваешь?
— Потому что от тебя несет дымом за сто метров.
— От меня?
— От тебя, моя дорогая!
— Я? Да я никогда не курила…
— Ты никогда не курила?
— Нет. Только когда меня заставляют.
— Как это?
— Там один, ты его не знаешь, заставляет меня все время…
— Скажи мне, кто это, и я позвоню его родителям!
— Он сирота, и ему нельзя позвонить.
— Хватит шутить, Рашель!