Тут мама вышибла дверь, стул, который не давал двери открыться, отлетел, и осколки картинок тоже разлетелись. Такой я ее никогда не видела, она стала вся такая красная, что я даже немножко испугалась. Она начала плакать. Мне стало как будто жалко ее и еще стыдно оттого, что она так неприлично громко плачет, и я растерялась. Я уже не знала, чего я хочу: то ли сказать что-нибудь, чтобы совсем прикончить ее за то, что она так нелепо плачет, то ли броситься в ее объятия и попросить прощения, и я сказала:
— Э-э, мама… Осторожно, мама, не обрежься осколками стекла от картинок, которые разбились совершенно случайно…
— Ты понимаешь, дурочка, какое это счастье иметь любящую и заботливую маму?
— Да…
— Тогда вот тебе заслуженная пощечина, а теперь дай я тебя обниму.
И тут уже я стала плакать словно идиотка.
Госпожа Требла спросила меня, знаю ли я, почему мне было тяжело обижать маму, когда я рассердилась, я ответила, что мне стало грустно, оттого что мама не очень хорошо умеет защищаться.
— А почему ты решила, что мама не умеет защищаться?
— Потому что она плакала, а взрослым нельзя плакать.
Потом мама не только разрешила мне остаться в Клубе друзей Барби, она даже не наказала меня за мое ужасное вранье про детей из Сахеля. Я слышала, как она говорила Анне, что не станет подвергать меня репрессиям за мой, конечно, преступный, но при этом довольно смелый поступок, к тому же если уж все мои подружки вступили в этот чертов Клуб друзей Барби, то лучше не ставить меня вне общества и оставить там: «Знаешь, Анна, чтобы она через двадцать лет не упрекала меня, я закрою сегодня на все это глаза. Что поделаешь, приходится давать детям возможность проявлять порой и дурной вкус тоже».
Госпожа Требла ответила, что все это очень сложно, а я сказала:
— Это у меня-то дурной вкус, госпожа Требла? Вот это мне нравится! А сама она спокойно надевает шерстяные носки с белыми мокасинами и длинную юбку с бахромой под предлогом, что ветерок что-то прохладный! Я вам точно говорю, родителям везет, что они не должны отправляться в свою комнату всякий раз, когда сморозят глупость, иначе взрослых за столом вообще бы не осталось!
Я рассказываю госпоже Требла о своих кошмарных снах. Мама говорит, что я их часто вижу. Я не все помню, но некоторые постоянно повторяются. Например, я забираюсь на крышу и не знаю, как оттуда слезть. На крыше я не одна. Со мной Ортанс, которая никогда ничего не боится. Это как будто игра. Ортанс спрыгивает, спокойно приземляется и кричит снизу: «Давай, Рашель! Прыгай! Это просто! Ты же не будешь там всю жизнь одна стоять! Если у меня получилось, значит, и у тебя тоже получится!» Ортанс легко прыгать, ее мама никогда не боится, что ее дочка утонет, что у нее будет солнечный удар, что она обгорит, что она ударится головой или что ее украдут. А я отлично знаю, что если спрыгну с этой высокой крыши, то точно разобью себе затылок. И я часами торчу там, а Ортанс внизу смеется, она не знает, что забираться на крышу с моей стороны было безумием, потому что я не знаю, как спуститься. В конце концов я прыгаю и на этом месте всегда просыпаюсь.
Еще иногда мне снится, что я писаю, и тогда я действительно писаю. Однажды я ночевала у Ортанс, и мне приснилось, что я писаю, но Ортанс поклялась, что ничего никому не расскажет, и мы выбросили простыню, потому что выстирать ее незаметно не получилось бы.
Еще я рассказала госпоже Требла, что часто вижу кошмары про Соню. Госпожа Требла спросила, не та ли это женщина, что приходит меня встречать, я ответила, что да, этот толстый сержант, который поджидает меня там, на улице, и есть Соня.
Груди у Сони огромные, как плечи, и иногда, когда она садится, она приподнимает их и кладет на стол, такие они тяжелые. Мне часто снится, что Соня вместе с мамой моет меня черным мылом и оно оставляет на мне следы. Мама говорит Соне, что это ее не удивляет, что она хорошо знает, что я грязнуля и что даже картинки в подарок к Празднику матерей вместо меня рисует Клер. «Надо позвонить маме Клер и отдать ей подарок», — говорит мама. Я говорю маме, что это невозможно, потому что мать Клер умерла, тогда мама предлагает поселить Клер в моей комнате и удочерить ее. Тут мама смотрит на Соню, и Соня нажимает ногой на педаль под ванной, чтобы спустить воду. Мне становится очень страшно, я прошу Соню не намыливать меня больше, иначе дырка в ванне засосет меня, а Соня говорит: «Я позволю тебе вылезти, только если ты дашь мне укусить тебя за попу». Тут я громко реву и кричу ей, что нет, лучше пусть меня проглотит дырка в ванне, а Соня мне отвечает: «Тем хуже для тебя, дурочка!» И я утекаю в дырку и попадаю в центр Земли, а Соня уже там, и, усаживая меня к себе на колени, она кусает меня за попу прямо у мамы на глазах, а мама кусает за попу Соню.
Вид у госпожи Требла стал немножко заинтригованный, и она спросила:
— А это Соня моет тебя в ванне, Рашель?