— Нашим на дорогу, — передавая снедь санитаркам и сестрам, говорила одна из женщин. — Здесь хлеб, немного сала, бульба печеная — что в доме было…
Вскоре стемнело. Фашисты, как ни странно, не появлялись. После недолгих сборов во дворе больницы стали собираться раненые — все, кто мог хоть как-то держаться на ногах, кто надеялся и рассчитывал добраться до линии фронта. Маленькими группами по два-три человека, многие на самодельных костылях, уходили они на восток, в сторону Днепра, где гремели бои. Далеко за околицу села провожали их в горестном молчании женщины.
— Удачи вам, родные, дороги счастливой… — со слезами на глазах вздыхали они.
— Спасибо за все! — отзывались бойцы. — Вернемся с победой! Ждите!..
К ночи больница почти опустела. Всех тех, кто не мог идти на восток, увели к себе жительницы Пятивщины.
Скоро в моей палате появился Володя Беляков. С ним была незнакомая мне молодая женщина.
— Надя, — мягко улыбнувшись, представилась она. — Я вас знаю хорошо, Володя успел рассказать…
— Жена, — коротко пояснил мой тезка и сразу же перешел к главному: — Здесь оставаться больше ни минуты нельзя.
Так попал я в дом Беляковых… Они встретили меня как своего. Женщины сменили повязки на моих ранах, накормили меня, уложили спать.
— Все будет хорошо, сынок, — пожелав спокойной ночи, улыбнулась мне Надина мама. — Не волнуйся!
Оставшись один, я еще долго лежал, не смыкая в темноте глаз, не в силах уснуть. Лежал и видел любопытные глазенки двух маленьких девчушек, дочерей Надежды и Владимира. Что грозит им, если обнаружат меня фашисты здесь? Зря, конечно, зря согласился я с доводами Нади… Ведь это смертельный риск для всей ее семьи… Володя, глубокой ночью ушедший из дома, появился на рассвете. Лицо его осунулось и посерело, глаза глубоко запали.
— Вот, — устало выдохнул он, протянув мне сложенный вдвое листок. — Читай.
Я развернул бумажку. Это была справка, удостоверявшая, что я, Яковенко В. К., являюсь колхозником деревни Пятивщина.
— Так, понимаю…
— Ничего ты еще не понимаешь, — улыбнулся Владимир. — Слушай внимательно. Есть возможность поставить тебя на ноги. Но риск большой… Не струсишь?
— Давай без вступлений, тезка.
— Поедешь в Минск. В больницу.
— Но ведь в Минске гитлеровцы…
— Да… Но в одной больнице остались свои, надежные люди. Они тебе помогут.
— Нет… Это плен, лагерь, конец. Спасибо за все тебе и Наде, но уж лучше я поползу на восток, к линии фронта!
— Не надо горячиться, — вступила в разговор Надежда. — Давайте выбирать лучшее из худшего. В Минске опасно, да… Это ясно как белый день. Но опять же если не будет вам медицинской помощи, то наверняка приключится антонов огонь… Ведь так?
— Допустим.
— До Минска можно добраться спокойно. Отвезет вас пожилая женщина, — объясняла Надя. — Не знаю, как дальше, но пока документы у гражданских почти не проверяют. Смотрят только, не стрижен ли, — военных ищут… А справка надежная, подвести не должна. Как только в городе рану подлечите, на ноги станете, так и махнете за линию фронта вместе с Володей моим…
Владимир подтвердил:
— Без тебя, браток, не уйду. Это точно…
…Пыльный проселок вывел на обочину шоссе. Пожилая женщина, молча правившая до этого лошадью, неторопливо обернулась ко мне, ободряюще улыбнувшись, спросила:
— Справку-то не позабыл, сынок?
— Нет.
— А по-белорусски размовляешь?
Я отрицательно покачал головой.
— Ладно. Придется за тебя объясняться. Значит, как договорились: ранило тебя на шоссе при бомбежке. Понял?
— Ясно.
Шоссе встретило нас грохотом танковых колонн. Сотрясая все вокруг, тяжелые бронированные машины с крестами на башнях медленно ползли навстречу, лязгая гусеницами, в чаще сизого дыма.
К полудню добрались мы до окраин Минска. Страшная картина предстала перед глазами. Большая часть города была разрушена. Дымящиеся руины, виселицы на улицах, группы пленных в сопровождении автоматчиков…
Вот и больница. У дверей ее, на асфальте, — сорванная вывеска: «Первая Советская».
Переговорив о чем-то в приемном покое с пожилой санитаркой, сопровождавшая меня женщина подошла вместе со мной к совсем еще юной медсестре в белом халате.
— Кира Каленик, — назвала девушка себя, а когда через минуту в дверях появился молодой человек со строгим, неулыбчивым лицом, добавила: — А это мой брат, хирург.
Внимательно оглядев меня, врач повернулся к моей попутчице:
— Он?
— Он, — кивнула та.
— Сделаем все что можно, — сказал хирург.
— Поправляйся, сынок. Счастливо тебе! — прощаясь, обняла меня «землячка» из Пятивщины.
В палате, куда меня в тот же день поместили, свободной оказалась лишь одна койка. Там лежало шестеро парней примерно одного возраста и пожилой рабочий-металлист. Кем были все они, я мог лишь догадываться.
Хотя в городе хозяйничал враг, больница жила своей размеренной жизнью. Медперсонал, состоявший в основном из женщин, спокойно и уверенно делал свое дело. Суеты или нервозности не замечалось. Кира Каленик и ее подруги — медсестры едва ли не круглые сутки проводили в палатах рядом с нами и, выхаживая нас, казалось, забывали о себе, о времени.
