— Мне это непонятно.
— Ну, отказывается что-либо говорить.
— Это не ответ жандармского офицера.
— Я испробовал на нем все известные мне средства, но ничего не добился. Он молчит, словно одержимый. Мне остается пристрелить его, но это не спасет положения.
— Да-а-а! Все это странно, — протянул подполковник, — ну, а тот, другой?
— Другого взяли с царапиной на руке. Этот тоже из заправил. Он давно у меня на подозрении и я думаю, что он причастен к ночному делу.
— Он тоже не хочет с вами разговаривать? — при этих словах префект криво улыбнулся.
— И этот ничего не сказал.
Префект покачал головой.
— Дальше?
— Я считаю, домнул субколонел, что основное сделано. Установлено, что преступники — крымские молодые ребята. У меня сведения точные. Теперь будем раскрывать дальше.
— Этот ваш подосланный назвал сообщников?
— Он не знал, кто пойдет на подрыв полотна. Он только сообщил, в каком месте был назначен подрыв, в котором он сам должен был участвовать.
Префект демонстративно вздохнул.
— Здесь, в России, вы утеряли метод допросов, локотенент, — он пристально посмотрел на Анушку выпуклыми глазами и добавил: — и жандармский нюх. А главное, забыли, что идет война и положение на фронтах оставляет желать лучшего.
Анушку сконфуженно пожал плечами, но промолчал. Он смотрел на своего начальника, на его грузную фигуру, круглую, как шар, седую голову с коротко подстриженными волосами и думал: «Хорошо тебе тут, в городе, за каменными стенами, с телохранителями, жаба пучеглазая. Тебя на мое место в эту дурацкую Крымку, тебе бы давно кишки выпустили, боров йоркширский».
Щеки Анушку покрылись пунцовыми пятнами.
Префект встал из-за стола и вышел на середину кабинета.
— Что же вы намерены предпринять дальше?
— Жду ваших указаний, домнул субколонел.
— Я ставил вас на этот пост, локотенент, рассчитывая, что там, на месте, вам будет виднее, как управляться с этим народом. А вы у меня совета просите. — Префект вскипел: — Срам, срам на всю Транснистрию! С какими-то, как вы сами выражаетесь, сопливыми ребятишками, да еще деревенскими, не можете справиться. А еще мечтаете о победе над русскими!
Подполковник вдруг стряхнул с себя тяжелый покров солидности и равновесия. Он нервно заходил по кабинету, выкрикивая на ходу:
— Продолжайте пытать! Пытать, пока не скажут все до единого слова, пока не скажут больше, чем от них требуется! Пытать, не считаясь со средствами! Вырвать языки, к дьяволу, но все узнать! Нечего церемониться. Вам с ними детей не крестить, локотенент. Прошло то время, когда мы нянчились с ними. Сейчас нужно быть безжалостным к тем, кто идет против нас. Теперь малейшее попустительство с нашей стороны играет на руку этой банде.
Жар схлынул. Подполковник понизил голос и перешел на спокойный тон:
— Пора, пора, локотенент, кончать с этим возмутительным безобразием. Действуйте срочно и решительно, если вам дорога честь вашего мундира и собственная голова. Надеюсь, вы меня поняли?
— Понял, домпул субколонел, — не слыша своего голоса, пробормотал локотенент.
— В течение двух дней навести полный порядок в Крымке и доложить мне о раскрытии организации. У вас есть данные к этому — арестованные преступники. Понадобится моя помощь, окажу. — Префект отвернулся окну.
— Будет исполнено, домнул субколонел, — растерянно ответил Анушку и вышел.
— Ну, как? — спросил локотенента в передней адъютант префекта.
— Ничего, все в порядке, — буркнул тот.
— Вы, я вижу, не в добрый час попали, локотенент.
— Кажется.
— Положение обостряется с каждым днем, начальство нервничает, хотя и старается казаться внешне спокойным. Дела паршивы. Ногой ступить некуда — всюду предательство, диверсии. Мне думается, нам отсюда скоро драпать придется.
Анушку почувствовал некоторое облегчение от слов адъютанта. Ведь неблагополучию не только у него, а всюду. Он был доволен, что и у самого префекта под носом творятся безобразия похлеще. Вот бы вернуться сейчас в кабинет, да и спросить префекта: рычишь? А у тебя под носом что делается? Потому, что право имеешь орать на подчиненных? Что смотришь рачьими глазами? Детей с ними не крестить… А кто ездит повсюду и в кумовья к русским набивается? Не ты ли?
В раздумьи о несправедливости начальства и с обидой в сердце выехал Анушку из города в степь. Начало смеркаться. Тускнели, уходили в синеву снега. Метель унялась и только ветер, еще не потерявший силу нёс по степи поземку. Словно над туманами вставали над снежной пылью крыши хат с редкими, изорванными в клочья дымками.
Лошадь поминутно сбивалась с дороги, оступаясь в глубокий снег. Анушку со злостью хлестнул ее концом повода и она взяла в рысь. Но рысь трясла и он снова перевел лошадь на шаг.
Мысли Анушку вновь вернулись к Крымке. Полчаса назад он пообещал префекту покончить с партизанами.
