У мин остались Дарнев и Сергей. Они молчали. Каждый чувствовал, как нарастает напряжение Паровоз то и дело гудел. И, казалось, эхо отдается в сердце. Наконец Вера подала сигнал веревкой. Дарнев подергал её, что означало: «положить конец в сторону и не трогать», затем прикрепил веревку к чеке, потянул Сергея за рукав и оба соскользнули с полотна в овраг. Зажгли бикфордов шнур и побежали в укрытие. Здесь Дарнев оставил Веру, Сергея и ещё трех партизан. Остальные направились на сборный пункт, к подводам.
Из-за метели состав шел медленно, но уже отчетливо был слышен грохот колес. Вот из мглы появились очертания состава. Паровоз приближался к минам.
— Огонь!
Вера дернула шнур. К небу взметнулись четыре языка красного пламени. Сильный учетверенный взрыв потряс воздух. Мины сработали все, и полуоглохшие подрывники вместе с Дарнсвым быстро направились к месту сбора.
Дарнев шел последним. По телу еще пробегала нервная дрожь. «Есть чем порадовать Бондаренко», — думал он. Сзади что-то трещало, звенело. Застрочил пулемет, поднялись красные ракеты. Свет их в метели был еле-еле виден. Над головами промелькнуло несколько трассирующих пуль.
Дарнев прилег: «Неужели нащупали?» Светляки уходили дальше вправо, затем их не стало видно: враг обстреливал местность наугад. Дарнев огляделся: состав горел бледным пламенем, едва заметным сквозь метель; ветер принес запах гари.
В условленном месте Дарнева ждали товарищи. Литвин спросил:
— Вера и Сергей с тобой?
— Они же впереди меня шли.
Дарнев хотел сразу же вернуться по следу. Литвин удержал его и спокойно сказал:
— Подождем немного.
Дарнев зло взметнул глаза на Литвина.
Литвин взглянул на часы. Было три часа ночи. Вскоре он снова посмотрел на светящийся циферблат: было только десять минут четвертого. Как мучительно долго длится ожидание! Как страшно ожидать!
Люди всматривались во мглу. Ветер доносил глухие взрывы, выстрелы. А Веры и Сергея не было. «Что случилось с ними?»
Вдруг белые, точно привидения, они явились. Вера тяжело опустилась на снег, почти упала. Дарнев склонился над ней.
— Ранена?
— Нет, — ответил Сергей, — заблудились. Ни черта не видно! Остановились посмотреть — что там. Поджилки хотя и трясутся, а посмотреть хочется. Пока наслаждались — ни вас, ни вашего следа — как провалились! Мы малость вправо и ударились.
Когда партизаны уходили из своего убежища в лесу, их нагнал продолжительный тревожный гудок паровоза из Почепа. Он долго плыл над полями, над лесом, плыл долго и умолк, когда паровоз приблизился к месту катастрофы.
— Алексей! Слышал? — спросил Сергей. Он шел рядом с подводой Дарнева.
— Что?
— Паровоз мертвому припарки доставил.
Дарнев засмеялся.
— А всё-таки давай спешить. А то как бы нас не припарили.
Сергей побежал на переднюю подводу. По ветру стало идти легче, местами лошади трусили рысцой.
До половины пути Дарнев и Вера ехали на одной подводе. Им хотелось смотреть друг другу в глаза и говорить. Но снег слепил, и приходилось прятать лицо.
— Поглядеть друг на друга не дает проклятый ветер, — смеясь сказала Вера.
— Зачем его проклинать? — возразил Дарнев. — Видишь, как здорово он нам помог.
— Это там. А тут мешает.
— О чём ты там думала, Вера?
— Не о чем, а о ком… О тебе, Лёка.
— Я тоже думал о тебе, Вера. Как ты будешь там, в Трубчевске? Тяжело, опасно.
Вера не дала договорить Алексею.
— Как все. Не будем думать об этом. Я знаю, ты боишься за меня. Это, понимаешь ли, не то, это немножко эгоизм…
— Насчет «измов» ты мастерица. Обязательно что-нибудь прилепишь. Ну, а как думать о тебе велишь?
— Так, как я о тебе… Идет война… Слово «страшная» надо говорить? Нет? Правильно: война и без прилагательных страшная. Мы с тобой там, где наши люди выполняют свой долг. Дело их кажется небольшим, но крайне нужным для всеобщего большого дела, для нашей победы. Ты растешь, вырастаешь в скромного, отважного командира… Победили. Нет войны. Будет радостно, весело… Мы с тобой пойдем учиться тому, как воспитывать детей, и наших с тобой детей…
Алексей засмеялся. Неожиданно обнял Веру, горячо поцеловал её. Вера не отстранила Дарнева. Помолчав, сказала:
— Почему ты смеешься? Ты, верно, меня неправильно понял, Лёка… У нас с тобой и сейчас есть дети — дети войны. Ты знаешь… У меня не выходит из головы Андрейка. Он ещё с матерью и за её спиной играет в хозяина, в главу семьи. Как он будет жить завтра, если что случится с Ильиничной? А сколько обездоленных, таких, как Андрейка. А сколько их ещё будет!
Вера замолчала. Алексей, закрыв глаза, тоже молчал.
— Спишь? — шепотом спросила Вера.
— Что ты, Вера! — Он приподнялся на локте, тихо сказал: — Ты говорила об Андрейке, о детях, потерявших родителей, а я видел себя… И видел себя каким-то сказочным защитником и спасителем их.
Он повернул голову и подбородком прижал к своему плечу руку Веры в холодной рукавице.
— А ещё, — сказала Вера… — А ещё, Лека, знаешь… Я почему-то вспомнила об Александре Христофоровиче.
— А надо ли сейчас о нём вспоминать?
— Надо. Я хочу, чтоб ты о нём вспомнил… Помнишь собрание о воспитании, когда ты не спорил с ним, а просто бранил его?
