Эту историю впервые мне рассказал мой друг по оружию, партизан Трубчевского отряда Алексей, в марте 1942 года в тылу врага. С тех пор прошло много лет. После войны я был в Трубчевске. В маленьком краеведческом музее я видел портреты Веры Крысиной и её друзей. В музее нашлись и документы, официальным скупым языком рассказывающие об их героической деятельности, и я переписал их. От горожан я слышал много рассказов о юных подпольщиках, о славных делах, какие они в те тяжелые дни совершили во имя Родины.
Теперь, когда прошло много лет и мы из литературы и документов, вошедших в золотую летопись Великой Отечественной войны, узнали, что свершались дела куда более грандиозные и величественные, мы можем сказать: «Это — звенья, малые и большие, звенья одной и той же цепи». Трубчевцы — это Краснодон в первые месяцы тяжелой войны. И не было деревни, села, местечка и города на оккупированной врагом земле нашей, где бы не было своих краснодонцев. Партия и наша жизнь воспитали их. И в годы, тяжелые для Родины, они проявили и патриотизм, и поистине замечательное мужество. Мы не имеем права не рассказать о них.
Если жив человек, которого у нас в партизанском соединении прозвали Моряком, то он непременно добьется того, чтобы имя Петровича присвоили передовому колхозу или совхозу, лучшей машинно-тракторной станции или образцовой школе. А может быть, новый, только что выведенный сорт винограда назовут «Лоза Петровича».
Давно я расстался с боевыми друзьями, но почти каждого из них до сих пор отчетливо помню и о многих мог бы кое-что порассказать. Но, поскольку речь зашла о Моряке, признаюсь, что история его осталась не только в памяти, но и в моей записной книжке.
Настоящее имя Моряка — Георге Пятра. При первом же взгляде на этого широкоплечего, рослого молдаванина с загорелым лицом невольно приходила мысль о том, как иной раз ловко бывает пригнана к человеку кличка или фамилия. «Пятра» значит по-русски «камень», кремень». Лучше, кажется, про этого человека не скажешь. Появился он у нас в соединении в один из жарких июньских дней 1943 года с группой подрывников, вернувшихся с задания. Соединение в ту пору собиралось передислоцироваться из больших Олевских лесов Житомировщины в Городницкие. Я с комиссаром соединения Герасимом Яковлевичем Рудем укладывал штабные документы. Адъютанты навьючивали лошадей и нагружали повозки. Во время этих сборов нам представили Георге Пятра.
— Моряк Черноморского флота, — с гордостью отрекомендовал его Коля Фролов, командир диверсионной группы, — действовал как опытный партизан. Прошу принять в отряд.
Просьбу Фролова поддержал и его боец, партизан Науменко.
— Гарный хлопец, тильки мовчун. Загубив — мовчить и найшов — мовчить, а з такых добри хлопци бувають. Вин вже и сам партизанив, з яким-то дидом вдвох под укос поезда пускалы, — сказал Пауменко.
— А что ты так усиленно его рекомендуешь? — спросил я. — Боишься, что в отряд не приму?
— Боятысь нема чого, а все ж таки треба шось сказаты: дуже гарный хлопец.
— Ручаешься?
— Головой, товарищ командир.
Новичок стоял передо мной в положении «смирно» и лишь временами одергивал длинными большими руками китель. Правильнее было бы сказать — «бывший китель», до того он был изодран. Под кителем виднелась изношенная тельняшка. Черные латаные и перелатанные брюки побурели, залоснились, обтрепались и открывали ноги моряка чуть ли не до колен.
— Моряк, значит? — спросил я.
— Да.
— Как же на суше очутился?
— Сам не знаю, — ответил он и, немного помолчав, добавил: — За борт угодил… Хожу теперь по суше… А душа воды просит.
Как бы в подтверждение своих слов он поднял ведро с водой и, припав к нему, несколько секунд жадно пил, не отрываясь.
Рудь внимательно посмотрел на Моряка:
— Матрос всюду должен чувствовать себя как дома.
Подрывники пошли готовиться к походу. С ними ушел и Моряк. Минут через двадцать, однако, он вернулся.
— Забыл что-нибудь? — спросил я.
— Не успел… Товарища комиссара видеть можно?
— Вот он перед тобой! — показал я на Рудя, занятого беседой с секретарями партийных организаций и политруками.
— Разрешите к вам по партийному вопросу, — обратился Моряк и подал комиссару маленькую красную книжку.
Это был партийный билет, покоробившийся, с бурыми пятнами. Мы с Герасимом Яковлевичем переглянулись: много таких, пропитанных потом и кровью, пробитых и прострелянных красных книжек хранилось в папках соединения.
— Твой? — спросил Рудь, осторожно листая слипшиеся листки.
Я посмотрел в партбилет. Открытыми, живыми глазами, яркими даже на этой выцветшей, вымытой временем фотографии, прямо мне в лицо из-под густых бровей глянул усатый человек.
Комиссар прочел вслух:
— «Васильев Сергей Петрович. Год рождения — 1894. Время вступления в партию — 1914 год».
Рудь вопросительно взглянул на Моряка.
— Это товарищ мой, в плену вместе были…
— Где же твой товарищ теперь?
— Погиб… Убили его, когда мы бежали… — Голос Пятра прервался, он глотнул воздух, но тотчас пересилил себя. — А партийный билет наказал передать партии… Я дал клятву…
И он замолчал.
