Напряжение было невыносимо мучительным. Из торбочки торчали куски жареного мяса, кончики пшеничных пирогов. Все знали, чем кончится охота за едой, но голод толкал людей к проволоке, к торбе… Даже я, давно привыкший подчинять желудок разуму и дисциплине организации Петровича, почувствовав во рту привкус жареного и хлеба, готов был первым броситься на проволоку. Но в самый последний момент всё же я крикнул и себе и моим товарищам: «Не трогай, провокация!» Было поздно, у мешочка уже началась свалка. Солдаты подхватив животы, задыхались от смеха. Я заметил, как исказилось лицо девушки. Раздались автоматные очереди по пленным, и в то же мгновение девушка обеими руками вцепилась в длинный чуб немца, подтащила его к проволоке, ткнула мордой в колючки. Немцу оказал помощь его сподвижник. Автоматная очередь — и девушка опустилась на колени, упала.
А к лагерю продолжали тянуться нескончаемые вереницы женщин и девушек, они шли и шли к нам из окрестных сел. Они помогали нам в нашем несчастье чем могли, рискуя своей жизнью, жертвуя собой. Они, как говорил Петрович, переливали в нас силу нашего народа, восстанавливали веру в победу и вдохновляли на подвиги, если то, что мы делали в лагере, можно считать подвигом.
Организация Петровича действовала. Личный пример и слово были единственным, но довольно сильным оружием.
Всё, что творили немцы с пленными, накалило атмосферу до предела, и комендант, вечно пьяный, с длинными, руками, похожий на обезьяну с облезшей шерстью (он ходил в коричневой кожанке с вытертым задом), пустил по лагерю слух о том, что всех нас скоро куда-то отправят: гражданских или отпустят домой или дадут им хорошую работу, а военных — переведут в специальные комфортабельные лагери, где из нас сформируют подразделения, восстановят в званиях, предоставят право самоуправления, и тогда будет полный порядок, дадут хорошую пищу, национальное обмундирование, уют. Только надо немного потерпеть, пережить временные трудности войны. Чем терпеливее, покорнее будут люди, тем скорее промчатся временные трудности. Словом, счастье не за горами, оно в руках каждого…
Однажды в лагерь въехали три грузовых машины с офицерами и солдатами. Они стояли в кузовах с воронеными автоматами, курили сигары. Какой-то полковник объявил: «Всех мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет фюрер приглашает вступить в ряды его доблестного войска, в батальоны СС, в национальные формирования и регулярные части для окончательной борьбы с большевизмом».
Мы переглянулись. Кто-то сзади протянул:
— Э-э, хлопцы, не от сладкой жизни сам фюрер к нам послов засылает! Послушаем, послушаем!
А полковник СС говорил о считанных днях жизни большевиков, о близкой победе германского оружия: «Не опоздайте, — говорил, — на праздник. Кто откликнется на призывы фюрера, тот обретет счастье в царстве «нового порядка», а кто останется глух к его голосу, кто не возьмет оружия в руки, тот пусть пеняет на себя… Желающие, — сказал в заключение полковник, — десять шагов вперед!»
Толпа не колыхнулась. Машины развернулись и ушли.
Вечером нам не дали ни воды, ни пищи. Не дали и на следующий день. К проволоке лагеря в эти дни не подпускали ни одной живой души. Мы видели, как на горке появлялись люди с передачами для нас. Солдаты гнали их обратно.
Подошел Палий и показал Петровичу распухший и потрескавшийся от мучительной жажды язык.
— Что же дальше? — спросил он. — Что будет?
— Хотят взять измором, — ответил Петрович.
— А что если нам взять оружие и…
— И воспользоваться им против фашистов?
— Да…
Петрович тяжело вздохнул.
— А ты думаешь они уже совсем безмозглые люди? Они по-своему умны.
— А что они смогут с нами сделать? Мне, например, лишь бы за ворота, а там…
— Они будут действовать хитро, Палий. Прежде всего они нас разъединят, рассуют всех в разные стороны, перемешают с другими и подсунут к нам шпионов — вот что они сделают… Пока мы будем присматриваться к людям да сговариваться, пройдет время. А потом снова разъединят, снова разбросают по всей Европе… Эта палка, брат, и для нас о двух концах. Но… надо быть готовым ко всему.
Петрович говорил долго, рисовал самые мрачные перспективы, но находил и указывал нам выход из каждого трудного положения В заключение он сказал:
— Всех нам, однако, не удержать, какая-то часть не устоит, некоторые изъявят согласие вступить в гитлеровскую армию, лишь бы вырваться из этого ада… Нам надо быть начеку… Ни один человек не должен пойти к гитлеровцам на службу. Наша задача — удержать людей, стоять до последней крайности…
К вечеру опять к нам въехали машины, и тот же полковник сказал:
— Фюрер терпеливо и настойчиво будет открывать вам глаза на истину, фюрер милостив к разумным и честным, он жесток и немилосерден к упрямым безумцам, к врагам его. А всякий, кто не слушает его совета, кто противится ему, тот враг Германии, того ждет смерть…
Полковник говорил с акцентом, но ясно, и после каждого слова всматривался в толпу, точно желая загипнотизировать её.
— Желающие, — крикнул он, — двадцать шагов вперед!
