Но, заметив, что все кругом поскучнели, Аркадий Петрович подошел к скрипачу, тихо сказал ему что-то и под аккомпанемент Демьяна Костовича, чуть-чуть сбиваясь с мотива, запел:
Гайдара поддержал Горелов, потом Дороган (они сидели вместе), и через минуту, оставив костры и землянки, бойцы образовали полукруг. Пел не очень большой и не очень дружный хор. Иные, позабыв слова, выводили голосом один только мотив.
Мы все вдруг почувствовали, как легко нам задышалось, потому что с каждой строкой этой старой боевой песни все дальше отлетали наши сомнения, наши невеселые мысли.
И я подумала, что, может быть, и про таких партизан, как мы, тоже когда-нибудь сложат песню. Или просто напишет книгу Аркадий Гайдар.
И слова:
зазвучали так мощно, что эхо прокатилось по лесу, словно пели ее и древние дубы, и белые березы, и молодые сосны, и всегда молчаливый кустарник; и гордый этот мотив — от дерева к дереву, от листка к листку — долетал до сел.
Но это уже был непорядок. И тогда Гайдар, привстав со своего места и по-дирижерски размахивая руками, смеясь, попросил:
— Тише, товарищи, тише! Немцев разбудите.
Бойцы заулыбались, понимающе закивали ему.
Когда кончили петь, все вдруг обратились к Гайдару:
— Аркадий Петрович, прочтите, что вы пишете. Хоть сколько-нибудь.
Мне показалось, Гайдар смутился. Уж очень искренне его просили.
Но что-то мешало ему согласиться.
Он помолчал, потом ответил:
— Записки свои читать я сейчас не буду. Это еще только заготовки, наброски. Над ними нужно много работать, прежде чем их можно будет показать. Вот напечатаю книгу — тогда сами и прочтете. А пишу я о том, как в трудную для всей нашей земли пору мы стали солдатами; о том, что вот мы с вами из разных мест, у нас разные профессии, непохожее прошлое.
Но неожиданно и тревожно повернулась жизнь, и мы, не сговариваясь, пришли сюда, стали «лесными братьями».
Я много о вас написал. Думаю, еще больше напишу. И если выйдем из леса, из кольца, страна трудов ваших не забудет...
Партизаны были разочарованы тем, как мало он сказал, но всем было приятно, что книга пишется про отряд.
Я подошла к Гайдару попрощаться. Он поинтересовался, куда я иду и надолго ли. Выглядел Аркадий Петрович успокоенным и мягким. Я поняла, что он сейчас не работает, ну то есть там, внутри, не работает тоже. И спросила:
— Аркадий Петрович, а разве вы пишете только о войне?
Гайдар удивленно посмотрел на меня, словно видел впервые:
— Ты права — я пишу о многом... Но о войне, конечно, в первую очередь.
— Но ведь раньше у вас были только детские книги. А теперь, значит, будет книга для взрослых?
— Если все получится так, как хочется, — ответил Аркадий Петрович, и мне показалось, что слова эти он произнес мечтательно и грустно, — я напишу не одну книгу. Я напишу много книг.
Я напишу большой роман для взрослых, но там обязательно будет про ребят.
Я напишу большой роман для ребят, но обязательно расскажу в нем о мужестве и детей и взрослых.
Но в первой же книге я непременно расскажу про тебя. И глава про тебя будет называться «Желтая ленточка».
Я растерялась:
— Обо мне совершенно нечего писать. Я ничего характерного не делаю.
— В любом сложном деле встречаются люди, — сказал он, — которые не делают «ничего характерного». Они просто делают то, что нужно. И на поверку получается, что они-то и делают самое главное.
Когда человеку столько лет, сколько тебе, — продолжал Аркадий Петрович, — когда он уже не ребенок, но еще и не взрослый, с ним в тяжелых обстоятельствах случиться может всякое.
Поехал же парень из твоей школы добровольцем в Германию замаливать «грехи» отца. А ты со своим отцом пришла в отряд. И очень важно, что таких, как ты, больше! Я знаю, что больше, — я встречал...
И мне хочется написать о комсомольцах твоего возраста, твоего поколения, потому что когда мне было столько же лет, сколько тебе, когда я был мальчишкой-комсомольцем, я тоже впервые воевал здесь, на Украине, и дымное то время, и себя той поры я хорошо очень помню.
Гайдар глянул по привычке в далекую даль, улыбнулся чему-то своему.
— Но ты иди... Тебе до рассвета надо попасть в Гельмязево... Спокойной тебе ночи, Желтая ленточка. — И Аркадий Петрович — впервые — крепко пожал мне руку. Ладонь его была сухой и шершавой.
Я ушла.
Вернулась дня через два на зорьке. Лагерь еще спал. Бодрствовали только часовые и Гайдар. Завидев меня, Аркадий Петрович сказал:
— Поешь, отдохни. После поговорим.
Но поговорить не удалось. Примерно через час со стороны лесопилки нагрянули немцы. Начался бой. И мы вскоре поняли, что нас кто-то предал. Фашисты уверенно окружали лагерь с трех сторон.
Оставался единственный путь — через болото, по спиленной сосне.
