— Да. Речь не об этом. Уверен, Джакомо сможет ориентироваться по солнцу и компасу, как он делал это когда-то на своей яхте. Однако место встречи должно быть определено очень точно: широта такая-то, долгота — такая-то.
— В самом деле. Но вы не все знаете о Джакомо. Карлос улыбнулся.
— Конечно, не все. А что я о нем не знаю?
— У вас есть международный диплом помощника капитана?
— Нет, — Карлос вновь улыбнулся. — Не продолжайте. Уже догадался — он есть у Джакомо.
За дверью соседней каюты Петерсен внезапно спросил:
— Зарина, вам нравилось жить в Каире?
— Да, — девушка слегка удивилась вопросу. — Да, нравилось… — Ее недоумение тотчас сменилось подозрительностью. — А почему вас это интересует?
— Такие юные леди, как вы, не приспособлены для здешней жизни. Весь этот холод, лед, снег, горы… К тому же вы страдаете болезнью «вертиго».
— Я остаюсь с вами, — голос Зарины свидетельствовал — решение принято окончательно.
Петерсен взглянул на нее и с улыбкой произнес:
— Партизанка.
— Я остаюсь с вами, — повторила Зарина.
— Достаточно того, что с нами останется Михаэль.
— Я остаюсь с Михаэлем. И с вами. С вами. Вы хотите этого, Петер?
— Если вы говорите… то я… Я думаю…
— Похоже, мне придется ждать ответа до старости.
Рассмеявшись, Петерсен коснулся ладонью каштановых волос девушки.
— Давайте вернемся к письму.
— Романтика, — сказала Зарина. — Жизнь обещает наполниться ею.
— Одна небольшая деталь, которую вы, Петер, упустили из виду, — заметил Харрисон.
— Петер никогда ничего не упускает из виду!
Майор посмотрел на Зарину и воздел глаза к потолку.
— «…Женщина переменчива…».
— Не надо, пожалуйста!
— Нам с Джакомо пора удалиться, — деликатно промолвил Харрисон. — Мы должны как следует выспаться. Иначе как же мы будем сторожить пятерых опасных мужчин?
— Алекс!
— Да, майор?
— Вам тоже есть, чем заняться. Спуститесь в машинное отделение.
— Газовая сварка? — спросил Алекс и понимающе улыбнулся…
— Если бы вы были настоящим армейским полковником, — сказал Пилгрим, — а не самой неубедительной подделкой, которую я когда-либо видел, то вас следовало бы произвести в генералы. Прекрасная работа, дорогой Фосетт, просто прекрасная!
Пилгрим был правнуком английского пэра, и это чувствовалось во всем. В манере одеваться и говорить он был немного фатоват и определенно напоминал человека эпохи короля Эдуарда, не хватало только монокля и галстука вроде тех, что носили выпускники Итона. Безупречно скроенные костюмы Пилгрима были куплены на Сэвил-роу, рубашки он заказывал у «Тернбула и Эссера». У него была также пара ружей стоимостью четыре тысячи долларов каждое (он считал, что они достались ему по дешевке), приобретенных, разумеется, у Пурди в Вест-Энде. Обувь, правда, была из Рима, ручной работы. Человека с такой внешностью любой кинорежиссер охотно взял бы на роль Шерлока Холмса.
Фосетт не обращал внимания на критику, похвалы или иронию в свой адрес. Мускулы его лица редко реагировали на что-либо. Возможно, именно благодаря этой особенности на его пухлом круглом лице почти не было морщин. Безмятежность Фосетта была обманчива: немалое число людей, чахнувших за решетками федеральных тюрем, довольно часто и с вполне объяснимой горечью свидетельствовали о том, что невозмутимое выражение его лица лживо вплоть до откровенной безнравственности.
Полуприкрыв глубоко посаженные глаза, Фосетт окинул взглядом многочисленные книжные полки библиотеки, посмотрел на яркий огонь в камине и задумчиво заметил:
— Хотелось бы, чтобы в ЦРУ продвижение по службе было таким же эффектным и быстрым.
— Пустые мечты, мой мальчик! — Пилгрим был по крайней мере на пять лет младше Фосетта. — Как говорится, не мечтай о башмаках умирающего.
Некоторое время он с удовлетворением созерцал собственные итальянские башмаки, потом взглянул на великолепную коллекцию орденских ленточек на груди у собеседника.
— Вижу, вы обзавелись Почетной медалью Конгресса.
— Я подумал, что она хорошо сочетается с моим характером.
— Действительно. Это сокровище, которое вы недавно раскопали, этот Бруно — как вы его нашли?
— Его нашел не я, а Смизерс, пока я был в Европе. Он у нас большой любитель цирка.
— Действительно. — Пилгриму явно нравилось это слово. — Значит, Бруно. Надо полагать, у него есть и фамилия.
— Вилдерман. Но он ею не пользуется. Ни на арене, ни в жизни.
— Почему?
— Не знаю. Я с ним ни разу не встречался. По-видимому, Смизерс его тоже об этом не спрашивал. Вы стали бы спрашивать Пеле или Каллас, какие у них еoе есть имена?
— Вы ставите его имя в один ряд с этими?
— Насколько я понимаю, в мире цирка еще подумали бы, ставить ли имена Пеле и Каллас в один ряд с Бруно.
Пилгрим взял в руки несколько листков бумаги.
— Он говорит на нужном нам языке как на родном.
— Это и есть его родной язык.
— В афишах его называют самым выдающимся воздушным гимнастом в мире. — Пилгрим упорно гнул свою линию. — Отважный юноша на летающей трапеции? Или что-то в этом роде?
— Это тоже. Но в первую очередь он — канатоходец.
— Лучший в мире?
