Вот и сейчас, утирая обильный пот с загорелого лба, на который повседневные заботы накинули сеть морщин, супруга Муньоса отчаянно гремела связкой ключей от кладовых и руганью:
− Проклятый остолоп! Опять увернулся из дому! Третий день ни слуху, ни духу. Ой, доиграется с огнем, ой, доиграется… Уж сколько ему вдалбливали и я, и сеньор Луис де Аргуэлло: не путайся ты, бестолочь, с этим охвостьем. А он одно!.. Осел старый: «Инсургенты − наше золотое дно! Мой товар − их деньги! Чистый барыш!» Вот снесут твою дурью башку солдаты короля или же сами bandelleros148. Сколько уже таких олухов повесили?! Столько, что ветки на деревьях обламывались! Уж я-то знаю, могла бы порассказывать, да ночи не хватит. Ну что будешь с ним делать?.. Хоть подкову на голове куй! А мы тогда как? С кем? О, Мать Мария! И после всего этот желудь еще обижается, что я его люблю, как отрыжку пьяницы! Ну и фрукт же ты! Дура я, дура! Давно надо было бежать от тебя, задрав хвост!
Толстозадая Сильвилла перевела дух, облизала губы, пересохшие от речевой тирады, и с суровым видом склонилась над корзиной пересчитывать яйца наседок. Груди, напоминавшие мешки с овсом, тяжело качнулись под ярким, с длинными кистями пончо.
Она была еще в соку, хотя крутое мексиканское солнце каждый год прибавляло щепоть-другую морщинок. Однако это ее не занимало. Мамаша Сильвилла крепко знала, каких побед ждала от нее жизнь, и посему работала не покладая рук. А руки были воистину золотые. Крепкие, темные от загара, они не радовали глаз, зато в два прихлопа могли кастрировать жеребца иль извлечь двухдюймовый костыль из глотки матерого борова.
Она ловко пригладила гребнем черные, по-индейски прямые и блестящие волосы. С висков к затылку брызгала первая проседь.
«Черт!» − мамаша опять сбилась со счета.
В клетнике навозисто пахло прелой соломой, куриным пометом и мышами, но донья Сильвилла не ощущала этого привычного, как жизнь, терпкого запаха. Отмахиваясь от занудных мух, она сосредоточенно продолжала счет и с гневом думала о пузатой сумме королевского налога, о пошлине за перегон скота по Новоиспанскому тракту, о налоге с земли и еще Бог знает о каких налогах, и чуть не плакала. Дела шли из рук вон плохо. По совести сказать, жена Муньоса все надежды ныне возлагала на дона Луиса. Она лелеяла мысль, что выгодное замужество дочери хоть как-то поправит их захиревшие дела и принесет счастье Терезе. Шутка ли? Потомственный дворянин, сын губернатора Верхней Калифорнии, наследник одного из древнейших и уважаемых семейств Мексики позарился на ее безродную дочь.
Толстеµ горько усмехнулась… Ирония судьбы: необычайной, волнующей красотой Тереза была обязана обычному земному греху. Сильвилла перекрестилась, торопливо пробормотав молитву. Глаза потеплели. Ей вспомнился тот улыбчиво-белозубый, в лихом сомбреро, усатый бес, чья заросшая дремучим волосом грудь была украшена сабельным шрамом, а пояс − пистолетными рукоятями. Она задумалась, глядя на снежную скорлупу куриных яиц.
Это было давно, почти двадцать лет назад… Тогда по стране, как ныне, лилась в багряных сшибках кровь, и в зареве пожарищ пресидий149 храпели кони и звенела сталь.
В ту пору в лесу поспели орехи. Она была одна −крепкая девка, кровь с молоком, с индейской заплечной корзиной, при длиннющем шесте, которым сбивались плоды. Вечерело. Высокая плетенка была полна, когда Сильвилла, уставшая, прилегла отдохнуть. Вечнозеленые сосны-аракуарии что-то грустно роптали, неторопливо покачиваясь под дуновением южного ветра.
Откуда и как появился тот чертов гамбусино − Сильвилла не помнила. Помнила только, как под ее головой загудела земля, хрустнул орешник, мелькнула грива коня и сверкнуло оружие. Он был красив, как бог, и голоден, как зверь, и она… не сопротивлялась…
Домой Сильвилла вернулась за полночь: без орехов, со спутанными волосами, в изорванной юбке. И до утра прорыдала, стоя на коленях перед распятием, замаливая свой грех, свою страсть и потерянную невинность.
Прошло немного времени, и она поняла, что понесла. Пузан Антонио Муньос − гулена, пьяница и балагур, родом из далекой миссии Сан-Хуан-Батиста, стал ее законным мужем, а в положенный срок у них родилась девочка, которая стала счастливой обладательницей черных, как ночь, волос и ярких изумрудных глаз.
Эти глаза − влажные и светлые, что зеленые поляны после дождя, так замечательно шли к ее мексиканской красоте. По истинному отцу Тереза была славной испанской породы. С материнской стороны в ней текла четверть индейской воинственной крови.
От отца босоногая дикарка унаследовала тонкий изящный нос, высокий лоб, нежные, чуть припухшие губы. Руки − благородные, узкие, с длинными пальцами. Все остальное: и высокие бедра, и волосы, и грудь − материнское благословение да Божья милость.
− Тереза-а! − строго позвала мать, закончив работу. −Перенеси яйца в дом, слышишь?
Едва Сильвилла грузно поднялась с вороха бычьих шкур, как заслышался перестук копыт, скрип дверных петель, и во двор вошел дон Луис.
Сильвилла зарумянилась и расплылась в улыбке:
