Оставшуюся дорогу мы почти не разговаривали, если не считать ее кратких указаний, куда свернуть. Время от времени она начинала беззвучно плакать, и плечи ее вздрагивали. Слез она не вытирала, только зажмуривала глаза. Я не знал, кого она оплакивала: убитого мужа или себя. Да вряд ли она сама это понимала.
Когда мы подъезжали к дому ее матери, она повернула ко мне лицо в подтеках туши.
— Я не знаю, как жить дальше, — прошептала она. — Я ничего не знаю ни о его делах, ни о финансах, ни о чем. Я ужасно боюсь бандитов. Я вообще ужасно боюсь.
Впервые я видел ее растерянной. Сейчас в ней не было ни агрессии, ни самоуверенности. Я накрыл ее руку ладонью. Ее пальцы были ледяными. С минуту мы сидели тихо, не шевелясь.
И вдруг я поймал себя на странном ощущении. Я почему-то не испытывал к ней жалости. Даже к плачущей и открыто беспомощной. У меня не получалось. От нее веяло опасностью. И я чувствовал лишь смутную тревогу.
Она собралась, вздохнула, непокорно встряхнула головой и вновь сжала губы. Лицо ее затвердело и приняло привычное упрямое выражение.
— Надо идти! — сказала она вслух.
Дом был небольшим, двухэтажным. Насколько я рассмотрел в темноте, он ничем не отличался от таких же соседских. Я помог ей выбраться из машины. Мы подошли к воротам, и она позвонила. Через некоторое время зажегся свет. Нам открыла высокая пожилая женщина с недовольным, строгим лицом. Она бросила быстрый взгляд на меня, потом посмотрела на дочь.
— Что случилось? — беспокойно спросила она, почувствовав неладное.
— Федю убили, — ответила Ирина кратко.
— Как убили? — ахнула мать. — Когда? Кто? Она начала было причитать, но дочь ее оборвала.
— Мама, я тебя умоляю, не кричи, — устало проговорила Ирина. — Эльдара разбудишь. Пойдем, я тебе все объясню.
Я вернулся к машине, кивнул своей охране, и мы уехали.
— Она его не убивала, спорить могу! — категорично заявила Наташа. — Не в ее характере!
Ее голос меня очаровывал. В нем сохранялась хрипотца, даже когда она горячилась, и он поднимался. Кстати, чем пронзительней голос у женщины, тем преснее она в постели.
Мы сидели с Наташей в «Сквозняке», шумном тесном баре на неудобных железных стульях за деревянным несвежим столом. Неподалеку от нас двое парней и крашенная в разноцвет девица в кожаных штанах гоняли шары по бильярдному столу.
Наташа ела мороженое и запивала его мартини. Она обожала такие места, где развлекалась безалаберная студенческая молодежь, где за три рубля вам наливали и подавали неизвестно что и где у ленивых официантов было не допроситься даже бумажных салфеток.
В отличие от нее, я терпеть не мог дешевых толкучек. Меня от них подташнивало. Но наши отношения мучительно агонизировали, виноват во всем был, как водится, я, совесть меня терзала, и я смирялся.
К нашей встрече она готовилась. На ней было очень короткое узкое платье, которое я сам выбирал, когда мы летали с ней в Москву, и распахнутый длинный белый плащ из тонкой замши, который обошелся мне в треть моей зарплаты. Она не стала снимать его в этой забегаловке. Подобное проявление бесстрашия меня восхищало. В отличие от нее, я старался не задевать рукавами о посторонние предметы и даже на всякий случай отодвинул стул подальше от стола.
— Ты считаешь, что она неспособна на убийство? — спросил я, радуясь, что у нас есть посторонняя тема для Разговора, который в последнее время все чаще приобретал характер скрытых упреков, невысказанных обид и заканчивался ее слезами.
— Еще как способна! — убежденно возразила Наташа и для убедительности пару раз выразительно похлопала своими длинными, словно наклеенными, ресницами. — Но не таким образом. Она могла застрелить его во время ссоры! В гневе, в ярости. Но задумать убийство, распланировать и выжидать?! Никогда! Так поступил бы твой Храповицкий. Но не она! По-моему, она вообще не умеет сдерживаться. Она же истеричка. Ей нужно немедленно выплескивать на других свои дикие эмоции.
Разноцветная девица рядом с нами забила шар в лузу и завизжала, подпрыгивая. Я покосился на нее, подавил раздражение, утешился тем, что спать с нею придется не мне, и отпил минеральной воды.
— Ты говоришь так, как будто хорошо ее знаешь, — сдержанно заметил я. От нестройного шума вокруг у меня начинала болеть голова.
— Я встречалась с ней только один раз в ночном клубе, — отозвалась она, пожимая плечами. — Но этого вполне достаточно. Женщина видит другую женщину с первого взгляда. Особенно если в них есть что-то общее. Она приехала в клуб с мужем, подругой и толпой охраны. Ей не хватало только болонки в руках. Подруга, кстати, может быть, как раз эта Собакина, о которой ты рассказывал. Такая рыжая, вертлявая, по виду из бывших шлюх, которые удачно выскочили замуж.
— Похоже, — кивнул я, вспоминая откровенные позы манерной собакинской жены.
