Он понял, что в этом направлении, всего в нескольких шагах от них, притаился враг, и, вспомнив, что окно комнаты, где был заперт Паоло Томмази, выходит как раз в эту сторону, быстро поднялся по лестнице вместе с Лионной; с налившимися кровью глазами, раскрыв пасть, собака пробежала по столовой, где обе девицы и мальтиец в ужасе ожидали конца этого приключения, и устремилась в соседнюю неосвещенную комнату, окно которой было отворено. Лионна тут же легла на пол и по-змеиному поползла к окну, затем на расстоянии нескольких футов от него и прежде, нежели Паскаль успел ее удержать, она, как пантера, прыгнула с высоты двадцати футов в оконный проем.
Паскаль очутился у окна одновременно с собакой; он увидел, что она в несколько прыжков достигла уединенной оливы, затем услышал крик. Лионна, видимо, бросилась на человека, прятавшегося за этим деревом.
— На помощь! — крикнул чей-то голос, и Паскаль узнал голос Плачидо. — Ко мне, Паскаль! Ко мне!.. Отзови собаку, не то я распорю ей брюхо.
— Пиль, Лионна… пиль! Возьми его, возьми! Смерть предателю!..
Плачидо понял, что Бруно все известно; тогда он, в свою очередь, испустил вопль, в котором звучали злоба и боль, и между человеком и собакой началась борьба не на жизнь, а на смерть. Бруно смотрел на этот странный поединок, опершись на карабин. В течение десяти минут он видел при неверном свете луны, как боролись, падали, поднимались два столь тесно сплетенных тела, что невозможно было отличить человека от собаки; наконец, после десятиминутной борьбы, один из сражавшихся упал и уже больше не поднялся; это был человек.
Бруно свистнул Лионну, снова, не проронив ни слова, вошел в столовую, спустился по лестнице и отворил калитку своей любимой собаке; но в ту минуту, когда она вбежала в дом, окровавленная, — столько ран было ей нанесено ножом и зубами противника, — на дороге, поднимающейся к замку, блеснули при свете луны стволы карабинов. Бруно тотчас же забаррикадировал ворота и вернулся к перепуганным гостям. Мальтиец пил вино, девицы молились.
— Ну как? — спросил мальтиец.
— О чем вы, командор? — переспросил Бруно.
— Что с Плачидо?
— Его песенка спета, — ответил Бруно, — зато нам на голову свалился целый сонм дьяволов.
— Каких именно?
Жандармов и солдат из Мессины, если не ошибаюсь.
— Что вы собираетесь делать?
— Перебить как можно больше этих дьяволов.
— А затем?
Затем… подорвать крепость со всеми остальными и с собой в придачу.
Девицы заплакали и закричали.
— Али, — продолжал Паскаль, — отведи этих дам в подвал и дай им все, что они пожелают, за исключением свечей. Не то они, пожалуй, раньше времени взорвут здание.
Бедные девушки упали на колени.
— Полно, полно, — сказал Бруно, топнув ногой, — прошу слушаться.
Он сказал это таким тоном, что девицы тут же вскочили и без единой жалобы последовали за Али.
— А теперь, командор, — заметил Бруно, когда дамы вышли, — потушите свечи и сядьте в угол, подальше от пуль. Музыканты прибыли, тарантелла начинается.
Несколько минут спустя вернулся Али, неся на плече четыре ружья одинакового калибра и корзину с патронами. Паскаль Бруно распахнул все окна, чтобы достойно встретить врагов, откуда бы они ни появились. Али взял ружье и собрался встать у одного из окон.
— Нет, дитя мое, — проговорил Паскаль с чисто отеческой нежностью, — нет, это мое дело, только мое. Я не хочу связывать тебя со своей судьбой, не хочу увлекать туда, куда сам иду. Ты молод, ничто еще не помешало тебе следовать по обычному пути. Верь мне, не сходи с тропинки, проторенной людьми.
— Отец, — сказал юноша своим грудным голосом, — почему ты не хочешь, чтобы я защищал тебя, как Лионна? Ты знаешь, у меня нет никого, кроме тебя, и, если ты умрешь, я умру вместе с тобой.
— Нет, Али, нет, если я умру, после меня останется на земле некое тайное и страшное дело, которое я могу поручить только моему сыну. Мой сын должен жить, чтобы сделать то, что ему прикажет отец.
— Хорошо, — сказал Али, — отец повелевает, сын подчиняется.
И, нагнувшись, Али поцеловал руку Паскаля.
— Неужели я ничем не могу тебе помочь, отец? — спросил он.
— Заряжай ружья, — ответил Бруно.
Али приступил к делу.
— А я? — донесся голос из угла, где сидел мальтиец.
— Вас, командор, я берегу для другого: вы будете моим парламентером.
