Но хотя большое предприятие завершилось, и Баргаш уплыл, им предстояло пережить последствия. А даже Чоле не могла представить, какими горькими окажутся одиночество.
Богатства их разошлись, многие рабы, которых они вооружили и послали поддержать Баргаша, нашли смерть или увечья в «Марселе». Друзья отошли от них, а враги ревностно следили, как бы они не устроили нового заговора, даже городские торговцы приходили в Бейт-эль-Тани только под покровом ночи. Самое страшное — поддержка Баргаша лишила их любви и преданности единокровных братьев и сестер, родственников и свойственников, составлявших разнородную, веселую семью султана Саида. Лишь один человек не отвернулся от них, по иронии судьбы тот самый, кто имел больше всех причин для ненависти.
Маджид не соглашался наказывать сестер, хотя министры и члены семьи жаловались, что он слабый, нерешительный, а горожане, несколько дней назад осыпавшие его цветами, как победоносного полководца, смеялись над ним на базарах и презирали за мягкосердечие.
«Все кончено, — сказала Чоле. — Все рухнуло… это конец». Для нее это действительно оказалось концом всего. А для Салме началом: она вновь обрела досуг, чтобы тайком подниматься на крышу после заката. Не плакать по Баргашу и несбывшимся надеждам, как Чоле, а наблюдать через освещенное окно на другой стороне улицы, как молодой человек из Гамбурга принимает гостей.
В беспокойные дни заговора ей было не до этого, приходилось писать множество писем, строить разные планы. Но Бейт-эль-Тани, некогда оживленный центр волнений, деятельности, интриг, стал тихим, никто больше не приходил к Салме и сестрам, дни их были долгими, праздными.
Было время подумать, раскаяться. Чоле губила слезами свою красоту, Меже стенала и сетовала, объясняя вновь и вновь всем, кто ее слушал, что она всегда предвидела такой исход — предупреждала их и оказалась права! Но у Салме появилось время думать о молодом Вильгельме Русте, и подглядывать за ним сквозь шель в ставне коридорного окна. Появилось время — в избытке — наблюдать за ним и его друзьями с темной плоской крыши. Его крыша находилась так близко, что перегнувшись через парапет и вытянув руку, она почти могла бы коснуться руки… того, кто сделает то же самое на другой стороне улицы…
Ни один соплеменник не скажет ей теперь подобных слов, какой знатный араб захочет жениться на девушке, замешанной в мятеже, уже не богатой и отвергнутой родственниками? Мрак с туманом действительно окутали ее, и Салме, юная, печальная, очень одинокая, наблюдала за Вильгельмом Русте и мечтала о невозможном.
— Нельзя не жалеть эту бедняжку, — сказала Оливия за утренним кофе у Холлисов. — Никто из членов семьи султана с ней не разговаривает, Чоле, кажется, очень жестока к ней, обвиняет в неверности Баргашу или в чем-то еще. Я учу ее говорить по-английски, а она сказала, что хотела бы изучать и немецкий. Я пригласила фрау Лессинг в четверг на чаепитие, чтобы познакомить их. Надеюсь, вы обе тоже придете. Она будет так рада увидеть вас.
Геро дала уклончивый ответ, а Кресси продолжала неотрывно глядеть в сад, будто не слышала обращения. Но Оливия не заметила, что предложение ее воспринято без энтузиазма, и сказала с легким беспокойством.
— Я приглашала Терезу, но она не придет, говорит, после того, как все дело провалилось, нам лучше не появляться в Бейт-эль-Тани и не общаться ни с кем, кто имел отношение к мятежу. Но поскольку мы сами имели к нему отношение, то не представляю, как… Я сказала, что, по-моему, она слишком сурова, Тереза стала уверять, что просто разумна. А, ладно!..
Оливия глубоко вздохнула и добавила с печальной откровенностью:
— Боюсь, я всегда была не особенно разумна. По-моему, лучше быть доброй, и считаю, нам всем нужно постараться быть как можно добрее к бедняжке Салме. И к остальным.
— Остальные не хотят, чтобы мы были добры к ним, — ответила Геро. — Они дали нам это понять совершенно ясно!
— Да, правда, — согласилась Оливия, снова вздохнув. — Казалось бы, после всего, что мы сделали для них… Знаете, что Чоле наотрез отказалась принять меня, когда я пришла выразить соболезнования? Естественно, я тогда решила, что она очень расстроена и не хочет никого видеть. Но теперь думаю, она поступила так вполне обдуманно, ведь я приходила еще несколько раз, и она всегда посылала кого-то сказать, что не может принять меня — и притом почти грубо! Не пойму, почему она ведет себя так странно после всего, что я для нее сделала. Хотя, конечно, мне жаль ее.
Миссис Кредуэлл добилась, чтобы ее приглашение на чай было принято и ушла. Геро сказала:
— Беда Оливии в том, что она действительно не может понять, отчего Чоле не желает ее видеть.
— А ты? — равнодушно спросила Кресси.
— Думаю, да. По-моему, потому что Оливия англичанка, и Чоле не забыла это.