Гаэтан выше Норбера, сложён крепче, но такой же смуглый и черноволосый (из всех Шандаржанов у одной лишь Луизы, школьной подруги Полетты, рыжие волосы). Довольно толстый, плечи покатые, одутловатое лицо, нос вороньим клювом, длиннейшие ресницы. Усы довольно длинные и закручены колечками. Тёмные глаза, — один побольше, другой поменьше. В жакете из шерстяной материи в коричневую клетку, в охотничьем белом галстуке, в сборчатых брюках, заправленных в высокие сапоги, он походил на укротителя тигров; во всём его облике сочетались черты брессанской аристократии и азиатских купцов. Даже в открытом поле он был одет умопомрачительно, как настоящий денди. Он очень следил за собой. Он знал, что при малейшей небрежности такой жгучий брюнет, как он, будет казаться неряхой… Похваставшись удачей Норбера, он заговорил о детях. Этим летом Жанна ещё не гостила в Шандаржане. Может быть, папа и мама отпустят её туда ненадолго, ребёнку не подходит атмосфера скорби…
— Как поживает ваш Ги? — спросил Пьер, чтобы сказать что-нибудь. Ги был сын Гаэтана, немножко младше Паскаля Меркадье. Ах, вот угораздило спросить!
— Ги? Да, да. Как раз о нём я и хотел поговорить.
«Ну вот, разговаривать о его сыночке! Может быть, ещё и о папе римском? Очень мне нужен ваш милый Ги. Чёртова семейка!»
— Я хотел посоветоваться с вами, поскольку вы преподаёте в лицее. Дело вот в чём. Вы ведь знаете, Ги учится в коллеже Станислава… И я всё думаю… Не принесёт ли ему вреда… Какая там обстановка в казённых лицеях, а? Вам это, конечно, хорошо известно. Своего сына вы почему-то не отдали в лицей… Значит, там плохо?
Пьер объяснил, что отдать Паскаля в лицей не захотела мать. А там нисколько не хуже, чем в частных школах. Кстати сказать, Паскаль перешёл в пятый класс и с начала учебного года он поступит в лицей. Это вопрос решённый.
— Вы же понимаете, он уже не приготовишка, которого можно без опаски препоручить долгополым. Да и для меня лично это становится всё более неудобным. Недавно директор опять отчитал меня… Полетта немножко посердилась, покричала, но только так, для проформы. В сущности, ей всё равно, где будет учиться Паскаль. Да и мне тоже. Если бы не начальство, я бы оставил его у попов. Чем это может ему повредить? Но раз ко мне пристают…
— Понимаю, понимаю. Удивительно, почему это люди вмешиваются в чужие дела. Вот и у меня… Если я отдам Ги в лицей, в нашем кругу поднимут крик…
— Ну, так не отдавайте его в лицей!
— Не отдавать? Но я ещё не всё сказал вам… Может быть, у вас в провинции дело обстоит иначе, но в Париже… Вы не замечали? Правда, в отношении Паскаля такой вопрос не может стоять… Но, знаете ли, мальчики, его товарищи, да и он сам…
— Что?
— По-моему, это ужасно, когда детям приходится страдать за родителей. А по-вашему?
— Разумеется, ужасно. Но в чём дело?
— Ах да, верно. Вам непонятно, о чём я говорю… Видите ли, как там у Паскаля в коллеже, это мне не очень интересно… А вот у вас, в лицее, вы ничего не замечали? Ну, словом, еврейский вопрос… Говорят о нём? Как это гадко, даже дети заражены. Но что поделаешь! И притом надо признаться, есть такие несимпатичные евреи. — И Гаэтан Шандаржан глубоко вздохнул. — Представьте себе, нашего Ги… товарищи дразнят, называют жидёнком. Мальчика из рода Шандаржанов! Никакого уважения к древнему имени. Никогда бы я не подумал… А в вашем лицее возможно что-либо подобное? Мне говорили, что нет.
— Не думаю… Никогда не слышал ничего такого.
— Ах, просто гора с плеч! Подумайте, ведь Ги совсем ещё ребёнок. Мы его крестили, он понятия не имеет. А разве мы несём ответственность?.. Ах, это дело Дрейфуса! Между нами говоря, сколько из-за него неприятностей…
И этот туда же! Причитаниям и жалобам не было конца. Гаэтан де Шандаржан готов был пойти на что угодно, лишь бы не слышать больше разговоров о евреях, не думать больше, что в его жилах течёт еврейская кровь, которая служит ему помехой в «Жокей-клубе» и из-за которой начали травить его сына. Он совсем не солидарен с такими людьми, ну нисколько! Пьеру это было понятно. Пожалуй, его немного коробило, что кузен Гаэтан так поносит своих соплеменников по материнской линии. Нет такта у человека. Однако душевный покой важнее всего! Имеет право Гаэтан на душевный покой или нет? И вполне понятно, что он сердится на тех, кто шушукается на его счёт, когда он проходит по залам «Картофельного клуба», и на тех, кто кричал его сыну: «Обрезанный!», что было совершеннейшей неправдой.
Положительно, еврейский вопрос стал злобой дня. Пьера это очень удивило. Да ну их! В конце концов его это нисколько не касается. Пусть Гаэтан отдаст сына в лицей, только и всего. Свет не перевернётся из-за всех этих историй.
