— Не препирайтесь. Я, кажется, понял вас… понял. (И Меркадье тихонько хихикнул.) Я всё изложу вкратце. За неделю у Мейера три раза выбивали окна. Его оскорбляли и на улице, и в лицее, угрожали ему смертью, и… Кто его травил, об этом сейчас говорить не будем, но травля налицо. И вот, чтобы положить ей конец, четверо учителей, не считая Мейера, из самых лучших побуждений решили, что случай этот затрагивает всю нашу корпорацию, и намереваются поставить свои подписи под коллективным протестом, который они желают подать директору лицея, а также направить его в министерство и опубликовать в печати. Правильно я говорю?
— Да, но…
— Что именно вы намереваетесь заявить в этом протесте, мне не совсем ясно, да это меня и не смутило бы. Но самый принцип… Принцип! Декларация такого рода — опасный прецедент… Придётся на каждом шагу выступать с публичными протестами… В наше время люди слишком переоценивают значение своих подписей и своего престижа… Не мешает быть поскромнее. Мы ведь всего-навсего преподаватели средней школы. Какой вес имеют наши имена? Никакого. Каждый из нас в отдельности, основываясь на своём маленьком звании, может претендовать на известный авторитет в глазах… ну, скажем, начальника полицейского участка своего квартала, это ещё туда-сюда. Но ведь вы желаете создать некий синдикат, картель! А я прекрасно вижу опасность таких коалиций, которые черпают свой сомнительный авторитет не в индивидуальной ценности человека, а в количестве объединившихся субъектов… Мы с вами чиновники…
Тут Робинеля опять взорвало.
— Вот оно! Чиновники! Теперь всё ясно. Страх вас одолевает, Меркадье! Боитесь место потерять! Карьеру испортить!
Ну уж это было чересчур несправедливо. Пьер возвёл глаза к небу, потом обратил их на своего багрового от негодования коллегу, и, как всегда, взгляд его говорил, что совесть у него чиста и спокойна.
— Если б я захотел, Робинель, как бы я сконфузил вас!.. Вам было бы очень стыдно за то, что вы сейчас сказали… Да ещё в этот день, в эту минуту… Но я отбрасываю аргументы, которые мне очень легко было бы представить… Постыдились бы вы приписывать мне такие низкие чувства!!
Тут вмешался глубоко взволнованный Мейер:
— Нет, нет, Меркадье, никто вас не подозревает, я вас прекрасно знаю. Робинель — добрая душа, но ужасно вспыльчивый, он сказал не подумавши…
Робинель пробурчал что-то невнятное, а Жофре пошевелил отсутствующими бровями. Меркадье жестом показал, что он выше оскорблений, и продолжал свою речь:
— Дорогой Мейер, дорогие коллеги… неужели вы не видите, что своим выступлением вы превратите частный случай, конечно, достойный всяческого осуждения, в дело государственной важности, в пример… в орудие борьбы против антисемитизма, а делать это чрезвычайно неудобно и даже опасно… во всяком случае, опасно для Мейера: раз вы воспользуетесь его именем как знаменем, его враги ожесточатся, и у нас появится «дело Мейера»… Вообще, надо сказать, что, признавая существование у нас антисемитизма, нападая на антисемитизм, мы лишь подогреваем его. Гораздо лучше будет игнорировать его, не давать ему пищи… Ах, друзья мои, как вы неосторожны!
Мейер с беспокойством посмотрел на Меркадье, потом на обоих своих коллег. Жофре раздумчиво покачал головой. Робинель пробормотал что-то невнятное. Мейер прижал руку к груди, сердце его бешено колотилось. Боже мой, Меркадье прав, устами его глаголет само благоразумие. Какую оплошность они чуть было не совершили! Пьер старательно развивал свою мысль:
