На землю тихо спускалась ночь; всё больше осушалось бокалов; цыганский оркестр играл танец за танцем. Меркадье, вальсировавший весьма посредственно, пригласил блондинку в голубом. Кружились и другие пары. Блондинка, глядя на своего кавалера с томной улыбкой и прижимаясь к нему, без особого, правда, значения, сказала:
— Я хочу спросить вас… Только боюсь показаться дурочкой…
— Пожалуйста, спрашивайте…
— Где эта Фашода?
Пришлось Пьеру сознаться в своём невежестве. Где-то в Судане… Столько событий, всё время учи из-за них географию. Давно ли кончилась война в Китае, когда приходилось запоминать множество самых невероятных названий, а теперь, не угодно ли, приучайся к африканским именам.
— Я думала, — заметила блондинка, — что никто ещё не знает, где Нил берёт начало.
— Вот именно, — отозвался Пьер и повёл свою даму выпить бокал шампанского.
К ним присоединился полковник. Он опять заговорил о Маршане.
— Полковник, да не станут же всё-таки люди драться из-за Судана, — сказал Пьер. — Никогда! Французы, которые ещё помнят, что такое война, какая это ужасная драма…
— Нет, милостивый государь, нет! Французы не станут драться из-за Судана… Но, может быть, они станут сражаться ради своего знамени… Ради того, чтобы не пришлось им показать себя перед англичанами жалкими трусами и с позором убрать своё знамя из тех земель, где оно гордо развевалось… Вам не приходила в голову такая мысль? Нет?
— В пустыне, знаете ли, знамя изнашивается, выцветает…
Нервный тик устрашающе задёргал щеку разгневанного полковника. Он в свою очередь похитил блондинку в голубом.
«Война… Это меня нисколько не касается. Я никогда не был солдатом. Я свободен. У меня есть деньги. Я могу уехать куда угодно: в Грецию… в Испанию… Да и не будет войны, просто отдадут англичанам клочок пустыни». Среди гостей была женщина, которую Пьер раза два видел в зале, где играли в баккара. Необыкновенно привлекательная фигура. Очень чистое лицо, правильные черты, великолепная спина, ростом маленькая, но поразительная осанка; пепельные волосы зачёсаны наверх, спереди одна прядь спущена мысом надо лбом, доходит почти до больших серых глаз и снова забрана в довольно высоко взбитый шиньон. Она была в чёрном платье, а когда садилась, непринуждённо закладывала ногу на ногу, так что вздёргивались зелёные оборки нижней юбки и видны были щиколотки, обтянутые тончайшими чулками. Она была очень молчалива, хотя за нею усердно ухаживал молодой житель Ниццы, каким-то образом попавший в это космополитическое общество. Пьер не мог отвести от неё глаз.
Тревильен пригласил её танцевать. Потом снова вернулся к Жану Лоррену.
О чём она разговаривала с Тревильеном? Пьер хорошо видел, что они оборачивались и смотрели на него и что она улыбалась. А, да не всё ли равно! Странно устроен мужчина: достаточно ему встретить привлекательную женщину, и вот фантазия заработала. Было уже совсем темно. Меркадье вышел на террасу. Ночь стояла тихая, тихая. Но как будто надвигалась гроза. Вдали переливались огни Ниццы — словно кайма золотых мимоз оторочила густой мрак, и где-то в сердце чёрного пейзажа чуть слышно дышала безмолвная пучина моря.
Что за нелепое представление об этих людях возникло у него, Пьера Меркадье? Как случилось, что он несколько дней воображал, будто между ним и этими людьми есть некое созвучие душ, подобное одинаковым отзвукам хрустальных сосудов на одну и ту же музыку — музыку жизни?
Ведь он и вправду вообразил, будто существует нечто вроде молчаливого таинственного братства, в котором он нашёл своё место, некая человеческая семья, в которой он не был чужаком. Что же питало эту иллюзию? Не заговорила ли в нём запоздалая потребность в тех самых чувствах, от которых он бежал? Малодушие? Но как бы то ни было, всё, что он навыдумывал себе при ярких отсветах игры, в обстановке казино, мигом рассеялось вне этих рамок: корректные господа и дамы в вечерних туалетах, теснившиеся в банальном зале ресторана, не могли ни на одно мгновение обмануть его. Как вульгарны все эти особы с тёмным прошлым, разыгрывающие из себя светских людей, как противны их кривлянья, их грубое притворство, в котором так ясно сквозит скрытое желание уверить всех, будто они принадлежат к самому высшему обществу, — тому, что допускает в свой круг лишь избранных и отбрасывает мужчин-отщепенцев и женщин сомнительного поведения…
Меркадье сам над собой смеялся. Достаточно было цыганского оркестра и званого обеда в ресторане, чтобы всё встало на своё место. Нельзя же запятнать одиночество, подлинное одиночество, сближением с этими марионетками. Ему вспомнился последний бал в супрефектуре, на котором его жена, Полетта, подражала Денизе де Ласси, а эти люди копируют какие-то другие, неизвестные ему образцы. Вспомнилось, как при первом же знакомстве Тревильен спросил: «Не видел ли я вас в Венеции у Франкетти?..» — и так далее. Кто знает, пускают ли к себе Франкетти этого женоподобного щёголя, который всё хвастается своим богатством и знакомствами.
— Мосье Меркадье? — раздался женский голос.
