Выражение лица у Доры Тавернье стало важным, глубокомысленным… как всегда, когда при ней говорили о религии, всё равно где и в какую минуту. Ведь есть же на свете священные чувства. А в сущности, почему бы ей с Пьером не ходить в церковь, если они будут жить в Гарше? Наверное, здесь есть священник. Давали бы ему денег, чтоб оделял милостыней бедных… Но об этом сейчас ещё нельзя говорить… Эти безумные мысли она держала в сердце своём, как легкокрылых птиц в клетке. Вот он тут, в её саду, под ветвями её деревьев, говорит о чём-то, не всё ли равно о чём, — а всё-таки говорит, — какое волнение её охватывает, какая радость, но и какой страх! А духота ужасная! Из соседней дачи доносятся гнусавые, но преисполненные поэзии звуки граммофона — вальс. Вальс это или что другое?
— Я написал своему сыну Паскалю… Письмо при мне, в кармане…
Дору вдруг словно обдало ледяной водой. Она ещё не понимала, что случилось, но сердце сжало как тисками, к горлу подступили рыдания. Она почувствовала угрозу раньше, чем поняла её смысл. Иной раз какой-нибудь пустяк, одно-единственное слово может сразу уничтожить ликующее, праздничное настроение. Ужасное слово. Что он написал сыну? Ах боже мой, они отнимут его! Они отнимут его. Отнимут. Возьмут к себе. Увезут. Её любовь, её жизнь. Дора вся покрылась холодным потом, вытерла выступившую на губах пену, которая могла её выдать. Руки у неё дрожали. Его отнимут. Неужели она приехала сюда с ним для того, чтобы услышать такую весть? Как же ей защититься? Слёзы выступили у неё на глазах. Она встала и побежала к дому. Надо ведь приготовить чай. Чай! Сколько раз она мечтала, как будет угощать его у себя чаем, словно светская дама. Чаю, горького чаю, который она и заваривать-то не умеет, не знает, сколько надо его положить и рассыпает вокруг плитки. От волнения руки у неё дрожали как в лихорадке, хрупкие чашечки звякали. Как хочется сбросить их на пол, разбить… Торт на столе… Дора смеётся нервным смехом, от которого лязгают её вставные челюсти. Она смеётся, стоя перед зеркалом, и видит в нём себя: своё увядшее, напудренное, набелённое лицо, свои кудряшки, морщины, трагическое выражение сморщенных губ… Всё гибнет, всё рушится. Ах ты безумная, безумная старуха! Вообразила, что ты уж поселилась здесь со своим возлюбленным… С возлюбленным! Подумайте только! Старая кляча, идиотка, воспарила в облака, размечталась… Что это? Как будто он позвал. Как будто крикнул! Да, в саду… Она выронила чашку и, уже не слыша бешеного биения собственного сердца, подобрав юбку, выскочила на крыльцо, сбежала по ступеням. Где же он? Его нет в кресле… У края дорожки в комической позе лежит на гравии рухнувшая марионетка: лежит в чёрном своём сюртуке, уткнувшись лицом в землю; ноги, как ватные, руки раскинуты… Господи! Господи! Дора бросается к этой чёрной кукле, которая, падая, зацепила стоявший на чугунном столе цилиндр, и цилиндр покатился по дорожке, словно убегал, испугавшись человеческой трагедии… Дора наклоняется над лежащим, берёт его в объятья, хочет поднять, но он слишком тяжёл для неё, и они вместе падают на землю. Он не шевелится, не сопротивляется, ничего не говорит… «Да скажите же, скажите хоть слово!» Он страдает, у него слюна потекла изо рта, глаза закатились. Какие ужасные глаза!.. «Пьер, мосье Пьер!» Ещё раз она падает под тяжестью своей недвижимой ноши. Она садится на землю, переворачивает его. Какой у него вид! Что с ним? «Полно вам, не шутите, не шутите!» Он её не слышит. Какое у него тяжёлое дыхание. А сердце совсем не бьётся. И весь белый как полотно. Ах нет, нет! Только не это!
Но напрасно она зовёт его, встряхивает за плечи, и, чувствуя, что совершает святотатство, с ужасом бьёт его по щекам… Как только она разжимает руки, он падает. Ах, вот как ей привелось держать его в объятьях! Нет, он не умрёт, это невозможно. Он не умрёт!
И тут вдруг разразилась гроза, и небо и женщина проливают на землю потоки слёз, а человек, лежащий без сознания на грязной дорожке, стонет во мраке, окутавшем его мозг.
Пять часов вечера.
Посетитель повторил про себя слова консьержки: «Под воротами, налево, застеклённая дверь; первый этаж, рядом с лифтом…»
Это был очень высокий и широкоплечий блондин в дорожном костюме, похожий на офицера в штатском, с длинным, гладко выбритым лицом и слишком круглыми глазами, что придавало им неизменно удивлённое выражение. «Красивый парень, — подумала консьержка, — наверное, иностранец».
Посетитель нашёл дверь и позвонил. Отперли не сразу. В приотворившуюся дверь выглянул наконец господин Вернер. Явно недовольный, что его побеспокоили. Незнакомец представился, заговорив по-немецки. Ага, это дело другое, не угодно ли капитану фон Гетцу войти?
