Потекли долгие часы, проведённые у ложа тяжело дышавшего, стенавшего существа, долгие и такие короткие часы мечтаний и торжества, достигнутого наконец обладания… Дора Тавернье хлопотала вокруг этого подобия человека, этой полуживой глыбы, вкладывая в свои заботы всё, что может дать женщина: материнское чувство, нежность возлюбленной, дочернюю любовь.
Сначала она прикасалась к нему со страхом и трепетом, будто совершала святотатство. Но ведь надо же было перестилать ему постель, кормить его, поить… Это было трудно… да ещё естественные отправления.
Но лишь когда она достигла той непринуждённости в обращении со своей жертвой, которая отличает сиделок, она почувствовала, наконец, себя властительницей этого укрощённого существа. Каким странным открытием было для неё его физическое убожество, невообразимое уродство тела шестидесятилетнего старика, этот страшный живот с грыжей, придавленный бандажом. Нужно было мыть его…
Теперь она могла дать полную волю воображению. Паралитик лишился дара речи, и доктор сказал: больше он говорить не будет. Он издавал лишь какое-то мычание, протяжный однообразный звук, всегда один и тот же, которым обозначал всё, которым пытался что-то выразить, требовал судно или просил есть, жаловался или гневался… Постепенно в этом мычании стали выделяться четыре слога, но прошло много времени, пока из них составилось слово…
Когда Дора решилась наконец порыться в карманах одежды, снятой с этого живого трупа, она пережила все страхи и радости дерзкого грабителя, взломавшего склеп. Записная книжечка, клочки бумаги, листок с классной работой, которую он должен был поправить… никакого намёка на адрес школы, адрес Мейеров… только незапечатанное письмо Паскалю и на конверте написано: «Семейный пансион Звезда».
Чтобы прочесть это письмо, Доре пришлось выдержать большую борьбу с собою, ведь у неё развилась теперь необыкновенная щепетильность. Наконец, она вынула письмо из конверта, прочла. Да, он хотел увидеться с ними. Так она и думала! Теперь родные возьмут его к себе, пожалеют беспомощного старика. Ведь на то и существует семья.
Да, но что же будет тогда с Дорой и её романом, с её фантастическим прошлым, которое она измышляла, когда сидела у постели Пьера, спрятав руку в складках одеяла, будто меж страницами книги? Простись с этим, старуха. Всё кончено! Нет! Не отдавай его. Ни за что! Зачем ей, спрашивается, знать этот адрес? А что касается письма…
Листок бумаги как будто не желал рваться по всей длине, сопротивлялся. Ну, теперь уж не поправить. И, увидев, что́ она натворила, Дора положила один обрывок на другой и разодрала их дважды, крест-накрест. Прощай, последняя воля… Потом клочки были преданы сожжению, Дора перемешала кучку пепла и развеяла его по воздуху…
Оставался ещё конверт. Дора в нерешительности смотрела на него. Наконец схватила, как воровка, и сунула в ридикюль. Не могла решиться… А вдруг понадобится…
На этой неделе она два раза съездила в Париж, поругалась с Жюлем, которому коротко рассказала о случившемся. Он накричал на неё, назвал сумасшедшей, а втайне был рад-радёхонек её отлучке. По крайней мере не будешь видеть по вечерам, как эта старуха кладёт в стакан с водой свои вставные зубы. Он теперь упивался вновь обретённой молодостью, очарованием Розы, ребячливой, наивной девчонки, которая грубо будила его в четвёртом часу утра и тоном деловой женщины, насупив брови, спрашивала: «Когда же добудешь патент? Что ты меня завтраками кормишь?»
К концу недели Дора разгадала слово, которое с таким трудом выговаривал больной. Как раз в тот день она позвала парикмахера, чтобы его побрить, решив, что в дальнейшем сама научится его брить. Пьер пошевелил губами очень не вовремя, из-за этого парикмахер чуть-чуть порезал его, однако эти пустячные царапины очень раздражают… Больной вторично произнёс то же самое слово, слабо пытаясь вытянуть подбородок в знак своего недовольства. Как хотите, а ведь он выговорил слово: «По-ли-ти-ка»… Вот чудно! «Политика» — единственное слово, застрявшее в его мозгу. Дора принялась его поддразнивать, говорила с ним на его языке. «Ну, дать тебе твою политику, миленький мой Пьеро?» Ведь теперь она перешла с ним на «ты» и называла его всякими ласкательными именами. Она развеселилась до того, что даже дала ему прозвище «дядюшка Политик», вспомнив, вероятно, более бесцеремонную кличку, которой наградил его когда-то Жюль…
Дора даже не сознавала, что она живёт теперь совсем новой жизнью. Впрочем, почему «новой»? Это было завершение жизни, долгой жизни вдвоём, с любимым человеком, с её мужем.
