Итак, пришлось смотреть парад. Паскалю было совсем не до смеха. Вид у него был пришибленный и глупый. Отец пытался разъяснять ему шутки и прибаутки клоунов. «Да разве я со сна? Я вовсе не сосна!» Понимаешь? Паскаль прекрасно понимал, тем более, что на днях этот избитый каламбур был предметом обсуждения в школе. Паскаль терпеть не мог каламбуров. На тех, кто смеялся игре слов, он смотрел как на полоумных. За эти самые шуточки: «Сосна, да не со сна», он задал трёпку одному второгоднику из шестого «А».
— Милунчик, — взывала во весь голос бабушка, — дай я возьму тебя под руку, а то вы ещё потеряете меня в этой давке!
Сколько ни спорили, а Полетта поставила на своём: не дала мужу взять билет в лотерее, не позволила ему набрасывать кольца на бутылку шампанского. (На что тебе далось это дрянное шампанское? Если тебе так уж хочется выпить, у нас и дома найдётся вино.)
Из-за бабушки не удалось покататься на карусели — ведь нельзя же кружиться в своё удовольствие на львах или свиньях, а она пусть себе стоит на своих больных ногах и смотрит! Папа с удовольствием сбил бы пулькой картонную мишень в тире — совсем не лишнее показать сыну, что учитель лицея может быть метким стрелком. Не тут-то было, мама не позволила: она решила, что надо пойти в балаган и, значит, не стоит тратиться на тир, пока не известно, во что обойдётся посещение балагана. Надо же побывать в каком-нибудь балагане, раз пришли на ярмарку. Бабушке хотелось посмотреть на борцов. Красавцы мужчины! Дочь держалась иного мнения: такая грубость, такое скотство! Голые или почти что голые мужланы! Разве годится для Паскаля такое зрелище? Он и так постоянно дерётся с товарищами. Дурной, дурной пример! Да ещё плати за вход по франку с человека. Значит, с четверых — четыре франка. Да на эти деньги можно купить на рынке прекрасную курицу. Но ведь надо всё-таки что-нибудь выбрать… В одном балагане даже дают спектакль. Но кто их знает, какую пьесу они поставили. Знаешь, мама, ведь за некоторые пьесы людей не допускают к причастию и даже отлучают от церкви!
— Дорогая Полетта, — страдальчески морщась, заметила бабушка. — Что это на тебя вдруг напала забота о спасении наших душ? Я, думается мне, более усердна в вере, чем ты… И уже, если на то пошло, я попрошу его преосвященство дать нам отпущение грехов.
«Его преосвященством» Сентвили именовали своего дальнего родственника — епископа, in partibus infidelium 9.
Паскаль запросился в «Музей Дюпюитрена». Единодушный отказ: «И речи быть не может!» В конце концов Пьер уже стал поговаривать об отдыхе за столиком кафе, и тогда жена вдруг решила: идёмте смотреть «пластические позы» — по пятнадцати су за билет.
Бабушка пробормотала сквозь вставные зубы, что это зрелище совсем не для ребёнка и уж, конечно, не для порядочной женщины. Но она предпочла не высказывать вслух своего мнения. По крайней мере можно будет посидеть, и дорогие детки смилостивятся, наконец, над её флебитом. А кроме того, она не прочь была посмотреть, как ярмарочные акробаты, затянутые в белые трико, вдруг застывают за прозрачной вуалью в позах античных статуй. Она посмеивалась втихомолку, сравнивая их со своим зятем. Госпожа д’Амберьо не питала большой любви к дочери. Что в этой Полетте: ни темперамента, ни благочестия, да ещё такая дура!..
В балагане разило чесноком, а на подмостках показывали «Купающуюся Сусанну», «Фрину перед ареопагом» и прочее в том же духе… Когда представление кончилось больше ничего не оставалось, как идти домой. Бабушкин флебит оказался неотразимым для этого доводом.
Как раз на следующий день господин Глез, преподававший в шестом классе французский язык и латынь, задал ученикам написать домашнее сочинение на тему: «Что я видел на ярмарке».
В той школе, где Паскаль учился в департаменте Орн, письменные работы такого рода назывались «изложениями», а здесь — «упражнениями по стилю», или сокращённо просто — «стилем». «В среду всем подать мне стиль. Последний ваш стиль похвал отнюдь не заслуживает». Сначала такое наименование казалось Паскалю странным, а потом он привык и тоже стал называть письменные работы стилем.
В среду господин Глез собрал стили учеников, а в пятницу роздал их с отметками. Система была десятибалльная. Паскаль получил за стиль девять баллов. Отметка весьма высокая.
Господин Глез прочёл вслух стиль ученика Меркадье.
— Я поставил бы вам десять, Меркадье, — заявил господин Глез, — но у вас есть тут некоторые детали… Не стоит обсуждать это в классе… Вы увидите, я сделал на полях пометку красными чернилами…
Сев на своё место, Паскаль развернул тетрадь и прочёл на полях замечание, написанное изящным почерком господина Глеза: «Этого не следует говорить!» Чего не следует говорить? Ах да, в изложении подчёркнуто слово «эмбриология». Паскаль широко раскрыл глаза. В чём дело! Слово, конечно, не простое, на каждом шагу его не услышишь, но ведь на вывеске «Музея Дюпюитрена» огромными буквами написано: «Хирургия — Эмбриология». По всему фасаду протянулись эти слова. Ну, так почему же не говорить?
