И вдруг оба испугались. Незаметно для себя они заговорили громко, и теперь им казалось, что кто-то ходит в толще стены. Кто их знает, эти древние замки. В них столько всяких тайн и тайников!
— Подумать только! — заговорил, наконец, Пьер, — ведь именно твой дерзкий ответ и привёл к тому, что я вдруг решился… когда она мне передала о бородаче. Мне хотелось объясниться с тобой начистоту…
— Какое самолюбие!
— И, знаешь, я ведь дал жене слово… А что может быть соблазнительнее, как нарушить своё слово…
Бланш вдруг стала серьёзной и, повернувшись, смотрела на него с каким-то особенным, пристальным вниманием. Лицо его было близко и, вероятно, даже двоилось в её глазах.
— Чудовище! — сказала она. — Вот ты какой на самом деле.
— Ну, пожалуйста, ну не сердись, — упрашивала Ивонна. — Ведь она мне всё-таки подруга… За последние дни она прямо как сумасшедшая, всё не может опомниться. Ты теперь никогда не хочешь с ней встречаться, а я всё куда-то исчезаю, как будто мне нужно задачки решать. И вот она остаётся одна, мучается, злится. О чём-то всё думает. И такая стала печальная. У неё нервы расстроены… Нет уж, пожалуйста, не говори, что ты дал своей маме слово… Я прекрасно знаю, что тебе на это наплевать…
В конце концов Паскаль обещал при условии, что «никто про всё про это поминать не будет», отправиться с девочками тайком на гору и провести там полдня. Встретиться решили у пруда… Брать ли с собой Жанну? Нет, ещё слишком мала, не дойдёт, и вообще — обуза. Да она ещё, чего доброго, всё маме расскажет.
Паскаль надел простую деревенскую соломенную шляпу с широкими полями, полотняный костюм в белую и голубую полоску и сандалии на босу ногу. Вооружился отличной палкой, которую сам срезал в лесу и, ловко сняв с неё кору, украсил по всей длине узором в виде спирали, да ещё поставил сбоку свои инициалы. Дома он предупредил, что не вернётся к завтраку, и ему дали свежего хлеба, колбасы и коробочку сардин. Дали ещё металлический складной стакан, у которого верхняя часть вдвигалась в нижнюю. Свёрток с провизией Паскаль привязал к поясу и в восемь часов утра уже поджидал девочек у пруда, заросшего красновато-коричневыми травами. Было ещё не очень жарко, но над полями уже стояло немолчное жужжанье насекомых — звуковой фон, подобный красочному фону в картинах.
Кругом всё пестрело цветами. Такого их разнообразия невозможно себе представить: когда думаешь о деревне, обычно видишь перед глазами два-три вида трав. А на самом деле их великое множество, и все совершенно разные… В тот день Паскаль, как это иной раз бывает, остро воспринимал все мелочи, тотчас подметил, например, разницу между тремя видами маргариток, попавшихся ему на глаза в течение десяти минут.
А вот эти крупные увядшие цветы на высоких стеблях, какими были их венчики две недели тому назад — сиреневые, жёлтые? Сейчас не узнаешь. А как хороши вон те цветы с чёрной сердцевиной, похожие на астры. Паскаль так никогда и не узнал их названия, у него было предубежденье против ботаники: «Я слишком люблю цветы, а потому не хочу их изучать», — сказал он Сюзанне, явившейся с Ивонной к пруду.
У Сюзанны был очень плохой вид. Несомненно, она только что плакала, и Паскаль чувствовал себя преступником. Неужели она плакала из-за него? А если не из-за него, то из-за кого же?
Завтрак, который дали девочкам, разумеется, несла Ивонна, — такой уж установился порядок. Сюзанна была одета так же, как в первый день знакомства с Паскалем: заложенная крупными складками юбка в зелёную и чёрную клетку, и блузка в зелёную клетку с красной ниточкой. Сразу же пошёл разговор, как бывало раньше, словно ничего не случилось. Длинный разговор о Тибете, о далай-ламе, которого никто никогда не видел, и об исследователе Сэвидже Лэндоре. Паскаль прочёл обо всём этом статью в журнале «Чтение для всех», а Сюзанна видела в зоологическом саду в Париже животных, которые называются «ламы».
Подошли к последним рощам, за которыми начинались поля. В тени последних деревьев по земле стлались большие тёмно-зелёные листья, рыхлые и мохнатые. Ивонна вдруг умолкла и протянула руку. Что там такое? Да просто тень орехового дерева, поднимавшегося на краю пшеничного поля; тень эта, изгибаясь, протянулась по полю, — тень стального цвета, чётко выделявшаяся на бледно-жёлтой ниве.
Ивонна сказала;
— Это полюбопытнее, чем Тибет…
Поднялся спор по этому поводу.
Потом все трое двинулись гуськом через поля, старательно ступая по узким полоскам межей, разделявших посевы. Им не хотелось делать большой крюк и идти через Бюлоз: решили выйти напрямик к верхней дороге, змеившейся по склону горы. Стали подниматься по первым уступам, исполосованным и подпёртым низкими стенками из рыжего пористого камня. Вокруг порхали бабочки — маленькие голубые и крупные, оранжевые и соломенно-жёлтые капустницы.
— Надо было захватить с собой сачок, — сказал Паскаль. — Как это я не подумал?..
