Если б Жюль Верн получил реальную возможность заглянуть в будущее, скажем, в тысяча девятьсот шестьдесят шестой год от Рождества Христова, он наложил бы в штаны. А в две тысячи сто шестьдесят шестой – о Боже!
Ун и Суб, два гиганта, перемалывают его на муку.
Раздробленные крошки всплывают сквозь винную толщу сна. Гигантские ступни давят гроздья в бездне чана для сатанинского причастия.
Он, словно Питер Простак, плещется в омуте души, пытаясь выудить ведром левиафана.
Он стонет, полупросыпается, перекатывается на другой бок – весь в темных разливах пота, снова стонет. Ун и Суб, выказывая усердие к работе, вращают каменные жернова обветшалой мельницы, пыхтя: фай! фуй! фой! фум! Глаза вспыхивают оранжево-красно, как у кошки в подвальной щели, зубы – потускневшие белые палочки в ряду угрюмых единиц.
Ун и Суб, сами тоже простаки, смешивают деловито метафоры, не вникая в смысл.
Навозная куча и петушиное яйцо: из него является, расправив члены, василиск, он издает первый крик, их будет еще два, пока приливает стремительно эта кровь этого рассвета над этим Аз-есмь-воздвижение-и-раздор.
Он разбухает и разбухает, пока вес и длина не гнут его к земле, иву еще неплакучую, камышинку с изломом. Красная одноглазая голова зависает над кроватью. Голова кладет на простынь свою скошенную челюсть, затем, по мере разрастания тела, переползает на другую сторону и на пол. Глядя монокулярно туда и сюда, она находит дорогу примитивно, нюхом, к двери, которая стоит незапертой из-за оплошности расхлябанных часовых.
Громкое ржание в центре комнаты заставляет голову повернуться. Трехногая ослица, ваалов мольберт, хрипит и надсаживается. На мольберте закреплен «холст» – неглубокое овальное корыто из особо обработанного пластика, который излучает свет. Холст семи футов в высоту и восемнадцати дюймов в глубину. Внутри формы – картина, ее нужно обязательно закончить к завтрашнему дню.
Эта скульптура и одновременно живопись, фигуры альторельефны, округлены, они ближе ко дну корыта, чем другие. Они лучатся от внешнего света и также от мерцания самого пластика, основы «холста». Кажется, что фигуры вбирают свет, пропитываются им, затем исторгают его. Свет – бледно-красный, это краска утренней зари, крови, смоченной слезами, это краска ярости, краска чернил в расходной графе гроссбуха.
Это будет продолжение его «Серии с собакой»: «Догмы устами дога», «Мертвая хватка в мертвой петле», «Собачья жизнь», «Созвездие Гончих Псов», «К чертям собачьим», «Господин боксер», «Перчатки из лайки», «Собачка на муфте», «Ловцы туш» и «Импровизация на собачью тему».
Сократ, Бен Джонсон, Челлини, Сведенборг, Ли Бо и Гайавата бражничают в таверне «Русалка». Через окно виден Дедал: стоя на крепостной башне Кносса, он вставляет ракету в задний проход своему сыну Икару, чтобы обеспечить реактивный старт его всемирно известному полету. В углу скорчился Ог, Сын Огня. Он обгладывает саблезубову кость, рисуя бизонов и мамонтов на штукатурке, изъеденной плесенью. Трактирщица, Афина, наклонилась над столом, подавая нектар и соленые сушки своим прославленным клиентам. Аристотель, украшенный козлиными рогами, стоит позади нее. Он поднял ей юбку и покрывает ее сзади. Пепел от сигареты, которую он мусолит небрежно в ухмыляющихся губах, упал на юбку, и та начинает дымиться. На пороге мужского туалета пьяный Человек-молния, поддавшись давно сдерживаемой похоти, пытается овладеть Мальчиком-вундеркиндом. Второе окно выходит на озеро, по поверхности которого идет человек, над его головой парит потускневший нимб, подернутый зеленой окисью. Позади него из воды торчит перископ.
Демонстрируя свою гибкость, пенисообразный гад обвивается вокруг кисти и начинает рисовать. Кисть представляет собой цилиндрик, присоединенный с одного конца к шлангу, который тянется к бочковидной машине. С другого конца у цилиндра имеется носик. Подача краски, которая разбрызгивается через носик тонкой пылью или густой струей, любого желаемого цвета или оттенка, регулируется несколькими дисками.
